Измена. Не твой сын - Лиссбет Котцова
Не резко. Не с визгом тормозов. Именно медленно, спокойно, как останавливаются люди, которые не боятся быть замеченными.
Соня увидела первой.
— Мам.
Анна не повернула голову сразу. Только краем глаза заметила темный кузов, закрытые окна, блеск хрома. Машина была незнакомая. Но в ней было что-то такое, что заставило ее тело среагировать раньше разума.
— Не беги, — тихо сказала она.
— А я и не собиралась, — прошептала Соня.
Они пошли быстрее.
Дверь машины открылась.
Из нее вышел мужчина в темном пальто. Не тот, что был вчера в ресторане. Этот был старше, ниже, с гладко выбритым лицом и выражением служебной вежливости.
— Анна Сергеевна, — позвал он.
Соня выругалась шепотом.
Анна остановилась.
Не потому, что хотела. Потому что если человек знает твое имя, спина сама каменеет.
— Мы знакомы? — спросила она.
Мужчина улыбнулся.
— Не лично. Вера Павловна просила передать, что вам лучше не совершать ошибок.
Глава 8. Нет
Анна не помнила, как выбежала из квартиры.
Потом, когда мать будет плакать в трубку, оправдываться, говорить: “Я же не знала, Анечка, он так спокойно сказал, он же отец”, Анна не сможет ее утешить. Не сможет даже разозлиться по-настоящему. Потому что злость требует места внутри, а внутри у нее будет только одна мысль:
Лев у Марка. Тимур у Марка. Они у места аварии.
Она неслась по лестнице, не дожидаясь лифта. Соня бежала следом. На третьем этаже дочь споткнулась, ударилась плечом о стену, но тут же выпрямилась.
— Мам, стой! Ты куда?!
— За ними.
— Мы не знаем адрес!
Анна остановилась так резко, что чуть не упала.
Адрес.
Она действительно не знала, где именно нашли машину Лины. Марк сказал “у аварии” так, будто это место было очевидным. Как будто у трагедии всегда есть координаты, которые автоматически появляются у всех причастных.
Телефон в руке задрожал. Анна снова набрала Марка.
Гудки.
Один. Второй.
Он сбросил.
Она набрала еще раз.
Сбросил.
Соня дышала часто, почти со свистом.
— Он не берет?
Анна не ответила. Открыла сообщения и написала:
“Где вы?”
Ответ пришел не сразу.
Три точки появились, исчезли, снова появились.
“Не устраивай истерику. Я сам привезу их.”
Анна смотрела на экран, и в ней что-то очень тихо ломалось окончательно.
Истерика.
Дети исчезли из дома, один из них — мальчик пропавшей женщины, другой — ее младший сын, а муж, который вчера семь лет лжи вывел на сцену их годовщины, называл ее страх истерикой.
Соня прочитала через плечо.
— Я его ненавижу, — сказала она.
Не громко. Не срываясь. Так, будто просто сообщила факт.
Анна подняла глаза.
— Сейчас ненависть потом. Сейчас надо найти детей.
Она открыла чат с Кирой. Пальцы дрожали, но слова получились четкими:
“Марк забрал Тимура и моего сына. Говорит, повез их к месту аварии Лины. Где это?”
Ответа не было.
— Мам, звони в полицию, — сказала Соня.
Анна застыла.
Полиция.
Еще вчера это слово казалось решением. Сегодня — дверью, за которой могли сидеть люди Веры Павловны. Но не звонить было хуже. Не звонить означало молча ждать, пока Марк снова “сам все решит”.
Она набрала 112.
Оператор ответил быстро. Голос спокойный, ровный, профессиональный. Анна говорила отрывисто: муж забрал детей без согласия, один ребенок не ее, мать ребенка пропала после аварии, есть угрозы, есть ключ, есть подозрения.
Чем больше она говорила, тем безумнее звучала история.
На середине оператор перебила:
— Уточните: отец забрал собственного сына и ребенка, которого считает своим сыном?
— Он не должен был их забирать.
— Угрожает ли он им прямо сейчас?
Анна закрыла глаза.
Нет.
Марк не угрожал.
Он делал хуже: он был уверен, что имеет право.
— Я не знаю, — сказала она. — Я знаю только, что он увез двух детей к месту аварии пропавшей женщины, и один из мальчиков может быть свидетелем или… — голос сорвался. — Или целью.
Оператор обещала передать информацию, уточнила адрес, номера телефонов, фамилии. Анна отвечала, а сама смотрела на дверь подъезда, будто Марк мог войти в любую секунду с детьми за руку и сказать: “Ну видишь, ничего не случилось”.
Но дверь не открывалась.
Кира ответила через семь минут.
“Старая выездная дорога на Ракитное. 18-й километр. Там поворот к заброшенной базе отдыха. Но не едьте одна.”
Анна уже вызывала такси.
Соня схватила ее за руку.
— Я с тобой.
— Нет.
— Мам.
— Соня, нет.
— Я не останусь здесь ждать! — голос дочери наконец сорвался. — Там Лев!
Анна повернулась к ней.
— Именно поэтому ты останешься. Если со мной что-то случится, ты должна быть там, где есть взрослые, адрес, телефон, соседи.
— То есть ты можешь не вернуться?
Вопрос ударил слишком точно.
Анна сглотнула.
— Я вернусь.
— Ты не знаешь.
Анна смотрела на дочь и вдруг увидела не резкого подростка, а девочку, которую за сутки заставили узнать слишком много: что отец может лгать, что бабушка может угрожать, что у чужой женщины могла быть мертвая или живая дочь, что мать не всесильна.
— Соня, послушай меня. Ты нужна здесь. Бабушка в шоке, она не справится. Если Марк привезет детей домой, ты должна сразу мне позвонить. Если придет Вера Павловна — не открывать. Никому не открывать. Поняла?
— А если он не привезет?
Анна не ответила.
Соня вдруг обняла ее.
Резко, неловко, почти сердито. Так, будто не умела и злилась на себя за это.
— Привези Льва, — прошептала она. — И Тимура тоже.
Анна прижала дочь к себе.
— Привезу.
Когда она выбежала во двор, такси уже подъезжало.
Водитель оказался молодым парнем с усталым лицом и запахом кофе в салоне. Анна назвала адрес. Он удивленно уточнил:
— На Ракитное? Там же дорога убитая.
— Быстрее, пожалуйста.
Он посмотрел на нее в зеркало и, видимо, понял, что разговоры лишние.
Машина рванула с места.
Город сначала тянулся привычными улицами: аптека, супермаркет, остановка, женщины с пакетами, школьники, курьер на велосипеде. Все это было невыносимо. Анне хотелось закричать в окно: как вы можете идти за хлебом, когда двое детей где-то на темной дороге с человеком, который называет ложь заботой?
Телефон молчал.
Она набирала Марка снова и снова.
Сброс.
Сброс.
Сброс.
Потом пришло сообщение:
“Я сказал — не мешай. Тимуру нужно увидеть, что мать не вернется туда. Иначе он не успокоится.”
Анна перечитала три раза.
Не вернется.
Откуда Марк знал?
Она написала:
“Что значит не вернется?”
Ответа не было.
Сердце снова стало тяжелым.
Анна набрала Соню.
— Он писал? — спросила дочь
