Жизнь и смерть графа Дракулы. Подлинная биография одного культурного героя - Михаил Павлович Одесский
Вампир! В Моравии – этой классической стране вампиров – существует поверье о необычайной способности их проникать в жизнь человеческую под видом густого зловредного тумана, в котором никто не подозревает враждебной демонической воли: все думают, что имеют дело с самым обыкновенным природным явлением, а между тем живой туман, выждав свой час, материализуется в грозный фантом, – свирепое привидение склоняется к постелям спящих и сосет кровь человеческую.
Или:
Вездесущий, всевидящий, всеслышащий, всепроникающий, всеотравляющий туман кровососной власти, от которого нечем дышать русскому обывателю и напитываясь которым дуреет и впадает в административное неистовство русский государственный деятель, министр. Он – медленное убийство в среде правящих и медленная смерть среди управляемых[319].
Амфитеатров, имевший репутацию знатока «таинственного», мог обойтись без подсказок Стокера, «классической страной вампиров» им объявлена не Трансильвания, а Моравия. Но в случае с Эллисом нельзя исключить влияние такого источника, как «Дракула», где туман часто изображается орудием повелителя вампиров. Тем более что поцелуй-укус страшного посетителя перекликается с любовью-кровососанием стокеровских персонажей. Впечатляющий образ любовника-кровососа, сыгравший немалую роль в популярности романа, эффектно рифмовался с идейными и жизнестроительными поисками Серебряного века (дионисийское «кровь-вино» В. И. Иванова, проблематика «обонятельного и осязательного отношения к крови у евреев» В. В. Розанова и т. п.).
Сходным образом в интимной лирике Блока лирический герой нередко наделяется чертами вампира, как, например, в стихотворении «Я ее победил наконец!..» (1909, впервые напечатано в 1914 г.) из цикла «Черная кровь»:
Я ее победил наконец!
Я завлек ее в мой дворец!
Гаснут свечи, глаза, слова…
Ты мертва наконец, мертва!
Знаю, выпил я кровь твою…
Я кладу тебя в гроб и пою, —
Мглистой ночью о нежной весне
Будет петь твоя кровь во мне!
Но персонаж Блока – скорее представитель породы общеромантических вампиров, лишенный специфических признаков стокеровского героя[320]. Зато, по замечанию авторитетного исследователя[321], аллюзии на «Дракулу» – наряду со «Страшной местью» Гоголя – угадываются в первых строках загадочного стихотворения «Было то в темных Карпатах…» (конец 1913, напечатано в 1915 г.) из цикла «О чем поет ветер»:
Было то в темных Карпатах,
Было в Богемии дальней…
Впрочем, прости… мне немного
Жутко и холодно стало;
Это – я помню не ясно,
Это – отрывок случайный,
Это – из жизни другой мне
Жалобно ветер напел…
Согласно реконструкции А. В. Лаврова, стихотворение первоначально задумывалось как полемический выпад против литературных оппонентов, на что указывают строки:
Что ж? «Необщественно»? – Знаю.
Что? «Декаденство»? – Пожалуй.
Что? «Непонятно»? – Пускай;
Все-таки вечер прошел.
Получается, что стихотворение было почти манифестом: «Текст „программно“ апеллирует к „своей“ аудитории, которая способна оценить загадочность, непроясненность, он – заявленное право поэта на суггестивность»[322].
Однако в 1916 г. – во время Мировой войны, после кровопролитных сражений – Блок выстраивает схему, при которой цикл «О чем поет ветер» завершает все три тома его лирики как цельного произведения. В таком случае стихотворение «Было то в темных Карпатах…» – последнее в последнем цикле – оказывается финалом грандиозной лирической эпопеи. При этом поэт снимает четыре процитированные полемические строки, и тем самым стихотворение превращается в таинственное прозрение катастроф, ожидающих (к моменту новой публикации – свершившихся) русскую армию в Карпатах.
И едва ли так уж был не прав друг и родственник Блока – С. М. Соловьев, когда связывал «Было то в темных Карпатах…» с кровавыми сражениями на Галицийском фронте:
Оба мы были тогда поглощены войной и Галицийским фронтом.
Грусть – ее застилает отравленный пар
С галицийских кровавых полей…
Было то в темных Карпатах,
Было в Богемии дальней…
То же пелось и мне, я уезжал во Львов[323].
Завершая анализ восприятия романа Стокера символистами, соблазнительно указать на «странное сближение»: блоковское прозрение царства упырей в России 1900-х, «дракулическое» пророчество о Мировой войне жутковато перекликаются с тем, что Николай II в октябре 1917 г. читал «Дракулу» (в русском переводе) – факт, зафиксированный в дневниковых записях отрекшегося самодержца[324]. А на исходе 1917 г. Д. С. Мережковский писал: «Когда убивают колдуна, то из могилы его выходит упырь, чтобы сосать кровь живых. Из убитого самодержавия Романовского вышел упырь – самодержавие Ленинское»[325].
Оригинальную интерпретацию «Дракулы» предложил Богданов (Александр Александрович Малиновский; 1873–1928), врач, один из большевистских лидеров революции 1905–1907 гг., философ-марксист, естествоиспытатель, автор научно-фантастической дилогии о марсианской цивилизации – романов «Красная звезда» (СПб., 1907; на титульном листе – 1908) и «Инженер Мэнни» (М., 1912; на титульном листе – 1913).
Богдановские романы интересны прежде всего в аспекте картин общества будущего, якобы построенного марсианами. Футурологические идеи «Красной звезды» большевиками были оценены положительно. Сам роман многократно переиздавался после 1917 г., а в программном сборнике «Жизнь и техника будущего» (1928) Богданов – единственный русский марксист, чьи утопические проекты подробно реферируются вместе с «пророками» социализма Мором, Кампанеллой, Сен-Симоном, Фурье, Бебелем. Принципиально иначе товарищи оценили второй роман. С одной стороны, Ленин – к 1912 г. непримиримый противник Богданова – резко критиковал «Инженера Мэнни», а с другой – левые радикалы небольшевистской ориентации отметали книгу как догматическую поделку. К примеру, в рецензии, опубликованной околоэсеровским журналом «Заветы», указывалось: в романе слишком много разговоров, и «автору кажется, что разговоры заменяют известный образ реального исторического действия. Оттого фабула кажется очень неудачно сшитой белыми нитками, а разговоры производят впечатление искусственно притянутых к описываемым событиям. Произведение очень и очень неудачное»[326].
Неуспех второго романа, наряду со всем прочим, обусловливался тем, что автор, отвлекаясь от коммунистических идей «Красной звезды», ставил и решал проблемы, соотнесенные с «тектологией» – созданной им «всеобщей организационной наукой». К организационным Богданов сводил практически все задачи любой отрасли знаний. По сути, тектология – универсальная наука управления.
Действие «Инженера Мэнни» развертывается на планете Марс в условиях «развитого капитализма»: заглавный герой руководит строительством пресловутых каналов, он честен, однако слишком жестко стремится учитывать исключительно организационный аспект общественных отношений. Идеологически инженеру Мэнни противостоит его сын Нэтти, также осознающий важность строгой организованности, но в первую очередь защищающий интересы рабочих при помощи социальной доктрины «великого ученого» Ксарма (прозрачная анаграмма Маркса). В финале организатор добровольно уходит из жизни, потому что с точки зрения общественной пользы Нэтти уже вполне способен заменить отца, а с точки зрения идеологии Мэнни воплощает прошлое. Решающим обстоятельством, подтолкнувшим Мэнни
