Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал
Медсёстры наши – студентки – та же история: как канонада началась, так всё побросали, за руки взялись и побежали парами к зенитчикам. Болеть за наших, аплодировать, смотреть, как те фашистов посбивают.
А один лапотник меж тем вышел из круга – и на орудия. Из пулемётов пострелял, бомбу бросил.
Вышел из пике мастерски, низко-низко, жаром обдал. Видно было, как очки лётчика бликуют. И улетел вслед своим. Бомба хлопнула. Пыль осела, снова солнце светит, полная безмятежность. Птицы щебечут, кузнечики стрекочут, листва шелестит. Кукольные самолёты в щепу разлетелись, чадят, батарея разбита, считай, подавлена, есть погибшие и раненые. А кто? Да мои медсёстры и орудийная прислуга. Вот когда увидел, что пули насквозь прошили ствол зенитки, тогда и стало страшно. На финской кампании такого видеть не доводилось. Потом особисты приехали, командиров зенитных увезли.
На фронте все боятся, если не дураки. Ложишься спать и не знаешь, на каком свете проснёшься. На войне важно перемолоть живую силу противника.
– Куда?
– В никуда. На войне таких вопросов не задают.
– А так чтоб совсем-совсем испугался, помнишь?
– Ещё бы! Хотел бы забыть, да не забывается. В сентябре сорок первого за нашими линиями я оказался. Аккурат после шифрограммы за номером сорок девять семьдесят шесть командующего Ленинградским фронтом товарища Жукова. Помню её слово в слово: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны». Сочинил как обрезал. И кто эти «они», не пояснил. Там и оставайтесь, обратно вам дороги нет.
– Ты разве был в плену?
– Повезло, не был. С двадцать второго июня в мыслях – только биться, а тут ещё и родных пристегнули… В голове каждого отложилось: не попадать! Но наши так быстро отошли, что медсанбат оказался за линией фронта. Про нас забыли. Когда немцы мимо стали ездить, мы очнулись и давай драпать к своим. Раненых кое-как тишком отправили. Последние мы, с санитаром нестроевым и водителем, уже ближе к полночи сели на полуторку и погнали. Фары не зажигали. Подъехали к мосту через Волхов. Темень. С другой стороны кто-то стоит, моторы вроде гудят, огоньки синие мерцают. Вышел из машины, слушаю: на каком разговаривают? Наши или ещё кто – не разберу. Запахи ловлю: по-другому немцы пахнут. Выхлоп моторов на эрзац-бензине тоже с нашим чадом не спутаешь. Ветра нет, ночь тиха, только вода под мостом шумит. Непонятно. Санитару приказал сапоги снять, чтобы подковками по настилу не цокать, и аккуратно выяснить. Тот разулся, в темень ушёл и исчез. Пропал. Вдруг слышу оттуда окрик и дружный смех. Я обрадовался: свои. А там хлопок винтовочный, жужжание и cкрип. Фары вспыхнули на секунду, но я успел разглядеть: с той стороны немцы гурьбой и танк. Башня его поворачивается на прямую наводку. Ахнул он болванкой, полуторку с шофёром смело, как будто их и не было, меня через перила в воду скинуло, оглушило, течением понесло. Через день к своим вышел. В неразберихе никто мной не занимался, откуда я появился, где более полутора суток болтался, а страх был великий. Семью-то за что? Враг в бою ещё может промахнуться. Свои – никогда. Кто будет разбираться, был ты в плену или не был – пришёл-то оттуда. Лётчикам особенно с этим приказом не везло. Их пачками за линией фронта сбивали.
– Ты на военном самолёте летал?
– Два раза. На всю жизнь хватило. Зато вот твой дед Иван – настоящий герой. Служил военлётом.
– Он же был слепой!
– После войны наш Ваня ослеп. От ранений.
– А он сколько сбил самолётов?
Враг в бою ещё может промахнуться. Свои – никогда. Кто будет разбираться, был ты в плену или не был – пришёл-то оттуда.
– Нисколько. Его самого дважды сбивали.
– Какой же он тогда герой?
– Самый настоящий. Был Иван Александрович не скороспелкой, а кадровым лётчиком – командиром бомбардировщика ТБ-3. Сейчас поезда ходят быстрее, чем тогда летал ТБ. Тяжёлый бомбардировщик Туполева – здоровенный, четырёхмоторный, с деревянными винтами, неубирающимся шасси, с открытой кабиной. Выше двух километров забраться не мог, но других в тот момент не осталось. Мы почти всю авиацию потеряли на земле в первые дни. Короче, получил полк приказ днём уничтожить объект. Скорость нашего – под двести при попутном ветре. А у сто девятого «мессера» – пятьсот против ветра. Уже за линией фронта зашёл немец на ТБ сверху, вне сектора обстрела задних стрелков, и убил обоих. Настал «туполю» конец. Фашист нареза́л круги, пристраивался сзади и стрелял короткими. Из-за разницы в скорости он долго не мог на одной высоте с ТБ держаться, уходил на второй круг, затем снова снижался и жалил. Иван самолёт убрал почти до земли, но это не помогло. Пули немца прошивали его от хвоста до кабины, как копну соломы. Защита лётчика – бронеспинка восемь миллиметров. Управление было брошено, скрючились наши за этими спинками. Разлетелись в брызги приборы, фосфор из циферблатов заклубился зелёным туманом, занялась проводка, самолёт горел и падал. Иван приказал покинуть борт. Кто-то из оставшихся в живых выскочил, а Ваня так и не успел. Самолёт упал, развалился на куски и сгорел. Выбрался он, раненый, обожжённый, переполз линию фронта, добрался до своих, а наши его арестовали: боевая задача не выполнена, где твои люди, где самолёт? Чем докажешь, что был сбит, а не сдал врагу боевое имущество?
Сидел Ваня месяц. Тоже повезло: выжившие из экипажа к нашим вышли и подтвердили, как всё было. По гроб жизни он обязан особистам, что не поставили его к стенке, а просто под замок посадили и за собой таскали: драпали мы тогда знатно. Освободили Ваню и отправили переучиваться на истребителя. Переучили по-быстрому, потом он ещё год ждал в части самолёт и в первом боевом вылете снова был сбит. Над Керченским проливом. Шёл он ведомым и не потому был сбит, что не умел воевать, а потому что ведомый должен беречь спину ведущего ценой своей машины и своей жизни. Ваня и сберёг, сам под пули подставился.
Упал в море, плавать не умел, зацепился за какие-то обломки, а немец крутится над ним и стреляет, добить захотел.
