Чертеж и порох - Роман Тард
А ещё он сказал, зачем приехал, и сказал это так, что я понял: за этим он сюда и ехал.
— У меня в полку с ноября четыре посадки на живот и одна на деревья, и все — на одном и том же. Заходят, тянут и не дотягивают. Я привёз три листа с высотами и временем, у меня всё записано по вылетам. Мне не надо, чтобы машину переделали. Мне надо, чтобы мне сказали, что она может, а чего не может, — и чтобы я это своим вслух прочёл и в глаза посмотрел. А я до сих пор не знаю, что им говорить.
Я в тот вечер тоже написал.
Впервые с января у меня был обратный адрес, который держался дольше недели.
В конторе мне его продиктовали и велели писать только так: город, номер, буква. Ни завода, ни цеха, ни улицы. Я вывел их на треугольнике и смотрел, пока меня не окликнули: это была первая бумага с моим адресом с четвёртого января, и весь я в ней умещался в город, номер и букву.
* * *
Три дня до этого ящик стоял в углу конторы, и я трижды в день ходил проверять, на месте ли он, и трижды в день чувствовал себя дураком, потому что ящик был опечатан, а контора запиралась.
На второй день кладовщик спросил, что там.
— Узел с машины.
— Это я по бирке вижу. Что за узел-то?
— Не знаю.
Кладовщик посмотрел на меня и сказал единственную умную вещь, какую я на том заводе услышал не от инженера:
— Тогда вы его зря везли. Кто не знает, что везёт, тот и объяснить не сможет, и получится, что привёз железку.
Так и вышло, и вышло почти дословно.
Ящик вскрыли двадцатого, в полдень, у боковых ворот сборочного.
Руднев велел принести его прямо туда, не в лабораторию, и сначала долго смотрел на бирку, не трогая проволоку.
— Кто снимал?
— Не знаю. Написано: снят десятого февраля после вынужденной.
— Кто писал бирку — знаете?
— Нет.
— Плохо.
Проволоку скусили. Он принял узел на обе руки и опустил на верстак так, что доска отозвалась. Потом обошёл кругом.
Дальше он делал одно и то же минуты три: вёл ногтем по риске крепежа, останавливался, возвращался и вёл снова. Ноготь у него на указательном был сточен наискось, как затачивают о металл, и звука не давал.
— Смотрите сюда. — Он наконец повернул узел ко мне. — Видите?
Я не видел.
— Краска, — сказал Руднев. — В трещине краска. Трещина старше покраски. Она была, когда узел красили.
Он поставил узел на верстак, снял очки и надел обратно.
— То есть это не от посадки. Посадка её раскрыла. А появилась она у меня. Здесь.
Он ушёл, не говоря ни слова.
Вернулся через двадцать минут с двумя мастерами и человеком в военной форме, которого при мне не назвали. Ещё через полчаса на участке остановили работу — не весь цех, участок. С готовых машин стали снимать то, что уже было поставлено, и смотреть.
Я стоял у ворот и мешал, и меня отвели в сторону.
Квитанция на ящик была у меня в нагрудном кармане. Я вынул её, сложил вчетверо и убрал обратно. Потом вынул опять — проверить, что убрал, — и сложил опять, и на третий заход остановил руку на середине движения.
Участок встал по частям, и слышно это было лучше, чем видно: сначала кончился визг у крайнего верстака, потом ещё один, потом стало слышно то, чего раньше не было слышно вовсе, — как в соседнем пролёте кто-то катит тележку, и как она попадает колесом в стык, и что стыков на её пути четыре.
За четыре часа проверили девятнадцать штук. Нашли ещё одну.
Проверяли не так, как я думал.
Никто ничего не разбирал. Подходили вдвоём. Один снимал крышку и подсвечивал переноской. Второй вёл по риске ногтем или кромкой угольника и говорил вслух: «чисто» или «стой». Третий записывал номер и фамилию того, кто смотрел.
Нашли на восемнадцатой.
Нашёл пожилой, в очках на верёвочке, — он же за четыре часа трижды говорил «стой» и трижды ошибся. В этот раз он не сказал «стой». Он просто перестал двигать рукой и стоял так, пока к нему не подошли.
— Одна из девятнадцати, — сказал Руднев вечером. Он сидел на ящике, и стёганка у него была расстёгнута, несмотря на холод. — Знаете, что это значит?
— Что надо проверить остальные.
— Что надо остановить участок и проверить всё, что ушло с ноября. — Он потёр глаза под очками. — И объяснять это буду я.
Я молчал.
— Вы ничего не сделали, — сказал он. — Вы привезли ящик. В ящике железка. Железка врать не умеет, это её единственное достоинство перед вашей папкой.
Он встал.
— Идёмте, покажу, где вам расписаться. Раз уж вы это привезли, вы у меня и в акте будете.
По заводу я за две недели ни разу не прошёл один: до цеха меня водил человек в ватнике, обратно — он же, а если он был занят, я ждал. Сейчас со мной шёл Руднев, и мы шли вдоль стены сборочного, мимо тех самых ворот.
Человек на табурете сидел на месте. За две недели он не сменился ни разу.
Спрашивать я не спрашивал. Этому зима научила.
Горелов нагнал нас у самого поворота — он шёл от штаба и договаривал начатое ещё в цеху:
— … и я вам говорю: если писать «о ком речь», то надо и «на каком месяце». Иначе это будет…
Из-за ворот запустили мотор.
Он взял с полуоборота.
Не выше. Ниже и гуще.
Горелов замолчал на полуслове.
Мы стояли втроём — я, он и Руднев, — и слушали, и я успел подумать только одно: у этого мотора другое число цилиндров.
Руднев смотрел не на ворота. Он смотрел на нас двоих и ждал, скажем ли мы что-нибудь.
Мы не сказали.
Мотор проработал минуты полторы и стал. Стало слышно, как в сборочном за нашими спинами кто-то ещё стучит, хотя участок остановлен.
— Пойдёмте. Акт до темноты.
Глава 7
«Не его чертеж»
Машину выкатили при мне.
Накануне в цехе стало известно, что завтра выкатывают, и известно стало не
