КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов

при лечении различных заболеваний.

(Роже Симоне)

(1) Отрывок из журнала «Наука и путешествия» (№ 10, 6 апреля 1933), с. III.

(2) В значении «экспериментальные», «основанные на опыте» (отсутствие опыта; действие, идущее вразрез с опытом окружающих, и т. д.).

(3) Напомним, что слово «кобра» составлено из первых букв топонимов «Копенгаген», «Брюссель» и «Амстердам». Впрочем, принимая во внимание вклад г-на Монелессера и г-на Таге, имеет смысл задуматься о расширении фронта работы в сторону Нью-Йорка и Парижа.

(4) А именно змея таджири (Япония), змея аврен (Бельгия) и змея дотремон (тот же ареал обитания). Голландские змеи очков не носят. Змею алешинского (Бельгия) в них можно увидеть эпизодически (в кино).

(5) Змеи из группы Бретона (змеи вида nadja[206]).

(6) Долой нефигуративное искусство.

(7) По случаю состоявшегося в Брегнерёде конгресса маленькая кобра доросла до формата 22 × 28 см.

(8) От идеи создания такой ассоциации (КОпенгаген – Мальмё – Амстердам) пришлось отказаться, поскольку Бельгия всё-таки играет ключевую роль в обеспечении жизнеспособности этого художественного движения.

(9) Как генеральный секретарь ИЭХ, считаю нужным заявить, что подобных слияний у нас на данный момент не планируется: ни с “Le Figaro Littéraire”[207], ни с “La Pensée”[208].

(10) В том случае, если пациент проявляет христианско-прогрессистские симптомы.

(К. Д.)

Кристиан Дотремон. Макс Эрнст

Критику – если тот не хочет паразитировать на живописи и хоть немного следит за тем, что пишет, – Макс Эрнст задаёт нелёгкую задачу: ведь он и сюрреалист, и художник.

Он переворачивает с ног на голову то представление о сюрреализме, которое сложилось у критика, да и у самих сюрреалистов.

Ни разу ещё он не брал свои «идеи» или «грёзы» за образец для какой-нибудь картины, которую можно нарисовать кончиками пальцев, ни разу не превращал их в объекты почитания и поклонения, вроде домашних божков у очагов искусства.

До чего же дурацкая дилемма обрушилась на живопись полвека назад: или средства (то есть сама краска, цвет, формы) и ничего кроме средств, или же цель (то есть идея, грёза, сюжет, пейзаж), полностью поработившая средства. От этой дилеммы – эдакого косоглазия, раздвоившего живопись, разделившего её, точно анекдотичную Корею, надвое, – Макс Эрнст уходил с самого первого дня и уходит до сих пор.

Он рисует «Время», или «Ночную революцию», или «Солнце» на одном дыхании: «и телом, и душой». Я бы даже сказал, грёзами и руками, глазами и головой. Макс Эрнст не безрукий, не слепой и не безголовый. Он не глухой и в состоянии услышать «звон колокола, доносящего до нас то, что живёт в воображении»[209] (как говорил Леонардо).

«Целевики» рисуют колокол. Псевдосредственники, якобы изображая звон, всё только чертят круги да полосы. А Макс Эрнст «доносит до нас то, что живёт в воображении», и то, что воображает он.

Однако воображает он в реальном мире, как водолаз, исследующий морские глубины. Воображение его живёт не в пустом грязном небе метафизики. «Перед погружением, – пишет он, – ни один водолаз не знает, что́ он поднимет со дна. Так и художник сюжет для картины не выбирает»[210]. Такая скромность дана далеко не всем, кто прочёсывает дно, – большинство предпочитает лежать на спине, покачиваясь на волнах мёртвого моря.

Художник не плывёт по течению и не катается на речном трамвайчике, он пускается в приключение, становясь фантазёром в реальном мире и реалистом в мире фантазий.

Макс Эрнст – художник. И буквально, и во всех остальных смыслах.

Макс Эрнст – реальный сюрреалист. И буквально, и во всех остальных смыслах, особенно в смысле реализма.

Сегодня над нашими садами постоянно маячит грозная тень самолётов, а потому сохранение этих садов кажется занятием как нельзя более реалистичным и как никогда достойным восхищения.

Максу Эрнсту

Пьер Алешинский. Умирающий город

Парижские крышивзялись присматриватьза монолитными печными трубамиАнтенны рядом с нимирассекают дымбеззвучной музыки Внизу автобусывокруг которых суетаони ползут в ущельяхнедостроенной пустыни Но гул моторовзримо затихаети кровля ожидаетсмертиспустя немало праздных лет

Люк Зангри

Когда от этого Материка останетсялишь капелька воды, изрытая пещерами,красавицы уйдут вглубь заколдованного лесаи будут танцевать с коралловыми принцами Прохожие несут на спинах каменные крыльянеистовство фонтановвсе ваши главные дурацкие вопросы о движении Здесь в каждом папоротнике виден призрак книгиа голос просит эхо указать ему дорогу И так тихонечко под ласкою дождяНаш город перестал нас избивать

Приложение 3

Пьер Алешинский. Наследство «Кобры»[211]

ЗАВОД (он) – Заготовив огромную суму, мой брат и сват соскребал себе остатки предприятия.

«Мифологические гарантии природы», Кристиан Дотремон. Cobra. No. 5. 1950

На кой чёрт нам сдался так называемый «Фонд “Кобры”» под председательством другого Дотремона – того, который сейчас пытается сделать себе имечко, сев нам на шею? Кроме узнаваемой фамилии у Ги, безвестного брата Кристиана Дотремона, нет никаких точек пересечения ни с Йорном, ни с Атланом, ни с поэтом Марселем Авреном, ушедшим из жизни в пятидесятые годы. Да и вообще этот человек не имеет ни малейшего отношения к художественной среде и тем более к группе. Дотремон Дотремону рознь, и «Коброй» псевдодинастический герб не украсить.

(Ещё в 1954 году в разговоре с Жаном Поланом[212] Кристиан высказался так, чтобы его уж точно больше ни с кем не путали: «Меня зовут Дотремон, а у моего отца фамилия пишется через апостроф – Д’Отремон».)

Медяница в чернильнице

Ги забывает, что он всего-навсего Ги: доктор юридических наук и бывший госслужащий, чиновник из эдакого куртелиновского замшелого «Управления дарственными и легатами»[213], а именно – из «Комиссии фондов по распределению учебных стипендий провинции Брабант», то есть (как будто по чистому совпадению) специалист в области финансового планирования. Этот папаша на пенсии с опрометчивой уверенностью и самолюбованием возомнил себя законным (никем не утверждённым) хранителем творческого наследия своего старшего брата, которого не стало в 1979 году. А там уж и в наследники «Кобры» выбиться нетрудно – достаточно лишь одного чудовищно неправомерного шага. Вот он и шагнул. На цыпочках.

Где же они?

Этот родственничек по боковой линии избрал своим местом жительства очаровательную брабантскую деревушку, где в соседях у него оказался Серж Вандеркам, вице-президент того самого «Фонда». Какая прелесть! Во времена «Кобры» Вандеркам был, как известно, хорошим фотографом. А то, что потом он стал вполне достойным живописцем, на международном реноме «Кобры» никак, скажем честно, не отразилось. Так где же главные герои – те, чей творческий путь в значительной мере сформировал современное искусство, те, кто до сих пор многое ставит на карту, те, кто вложил силы в развитие и распространение «Кобры»? Если бы не они, о «Кобре» бы уже давным-давно никто не вспоминал.

– Ну вот с их-то помощью мы и рассчитываем привлечь публику, – с надеждой в голосе сообщает руководитель «Фонда». – Пусть только они нам свои работы передадут.

Нате вам! Представьте себе свата или брата Хуана Гриса, какого-нибудь обнаглевшего Жака или Ги, который в шестидесятые годы