Дотянуться до легенды#2 - lanpirot
— Опустишь эти лоскуты в таз с крутым кипятком, — распорядился я, протягивая лоскуты предателю. — Пусть проварятся пару минут — это хоть как-то заменит стерилизацию. — Затем достанешь, дашь ему немного остыть и тщательно выжмешь. Для впитывания крови нужна сухая… Но ждать, пока она высохнет, некогда — чуть влажная тоже пойдет. Только хорошо отожми! И руки спиртом протри!
Соколов хотел было возразить, но, встретив мой взгляд, лишь кивнул и юркнул в коридор.
Я налил в кружку спирт и протянул Веберу.
— Пейте, герр Вебер. Залпом. И не морщитесь — сейчас это лучшее обезболивающее, которое у нас есть.
Гауптманн взял кружку, понюхал — и одним движением опрокинул в рот. Сглотнул, поморщился, и по его щекам разлился болезненный румянец.
— Добавки дам перед самой операцией, — предупредил я. — Пусть эта доза немного подействует.
Он кивнул, а я снял пиджак и засучил рукава рубахи. Руки я заблаговременно помыл, а сейчас тщательно обработал спиртом.
— Придётся расширить вход, — сообщил я немцу, — иначе пулю не достанем. Но сначала подготовим всё необходимое.
Поскольку ни перекиси, ни марганцовки здесь не было, я быстро приготовил тёплый солевой раствор — насыпал в кружку с кипятком пару щедрых ложек соли, размешал до растворения и остудил до терпимой температуры. Пока я готовил раствор, Соколов прокипятил мои «хирургические инструменты» и принёс их назад, вместе с отжатыми стерилизованными лоскутами ткани.
Я налил Веберу еще спирта, дождался, когда он его осилит, и приступил к ране. Для начала я решил основательно промыть раневой канал, вымывая из него сгустки крови, остатки омертвевших тканей и мелкие инородные частицы. Вебер дёрнулся, когда я прикоснулся к ране, но сжал в зубах жгут и не издал ни звука.
Я взял в руки нож, перехватывая его поудобнее. Вебер зажмурился, а я аккуратно рассёк края раны, расширяя вход. Ткани поддавались с неприятным влажным чавканьем, попутно я осторожно старался отделить уже омертвевшие куски плоти. Кровь потекла опять — тёмная, густая, почти чёрная.
Я тут же взял прокипячённый лоскут и аккуратно прижал его к ране, промакивая выступившую кровь. Затем я обильно полил раневой канал солевым раствором, вымывая из него грязь. Вебер дёрнулся, но сжал зубы на полотенце и не издал ни звука.
Когда рана стала относительно чистой, я осторожно ввёл лезвие ножа в расширенный раневой канал. Ткани были рыхлыми, отёкшими, горячими. Глубже, под слоем отёкшей плоти, я наткнулся на что-то твёрдое. Вот она — пуля! Я отложил нож, взял стерильные плоскогубцы и ввёл их узкие губки в рану. Нащупав пулю кончиком инструмента, я аккуратно раздвинул мышечные волокна, крепко ухватив край деформированной пули.
— Сейчас вытащу, — предупредил я. — Будет больно. Держитесь, герр Вебер.
Немец кивнул и судорожно вгрызся зубами в свёрнутое полотенце. Я потянул. Пуля не поддавалась — застряла в мышечных волокнах, зажатая поврежденной и опухшей плотью. Пришлось слегка провернуть плоскогубцы, расширяя путь, и резко потянуть на себя.
Вебер выгнулся дугой, из его горла вырвался глухой сдавленный хрип. Я вынул плоскогубцы из раны вместе с зажатой пулей. Расплющенный свинцовый «грибок», покрытый тёмной свернувшейся кровью, оказался у меня в руках. Тело барона обмякло — и я на секунду подумал, что он потерял сознание.
Но нет — Вебер открыл глаза, тяжело и хрипло дыша. Лицо — белое, как полотно, лоб покрыт крупными каплями липкого пота. Но взгляд — ясный.
— Вот, — произнёс я, показывая ему пулю. — Достал.
Гауптманн усмехнулся — криво и болезненно:
— Спасибо… Пушкарь…
Я бросил пулю на стол. Затем снова обильно промыл рану тёплым солевым раствором, вымывая остатки крови и мелкие частицы. Когда рана стала относительно чистой, я открыл жестяную баночку со стрептоцидом, густо присыпав им внутреннюю полость раны.
— Теперь главное, чтобы не началось нагноение, — произнёс я, сворачивая в плотный тампон чистый, прокипячённый лоскут. — Зашивать не будем — положим тампон для оттока, а сверху забинтуем.
Я аккуратно вложил тампон в рану, затем начал бинтовать. Вебер лежал в кресле, тяжело дыша. Глаза закрыты. Лицо — серое, землистое. Но, стоит признать, держался он молодцом.
— Рана серьёзная, Максим Константинович, — произнёс я, закончив бинтовать. — Сейчас я её обработал, как мог. Но воспаление уже пошло — это плохо. В ближайшие сутки-двое будет видно, возьмёт верх организм или зараза.
— Хрен ей, этой заразе, а не Макс фон Вебер! — прокаркал немец, закрывая глаза.
— Повязку будем менять часто. Промывать рану… Но вам нужен настоящий врач, герр гауптманн. Я, увы, сделал всё, что мог…
Вебер медленно открыл глаза. Посмотрел на меня — долго, внимательно.
— Будем надеяться, что наши войска вскоре возьмут это чёртов город, — тихо прохрипел он. — Идти к врачу сейчас нельзя…
— Вот и я о том же, — кивнул я. — Так что молите бога, чтобы организм ваш крепким оказался.
И чтобы до прихода немцев вы дотянули.
Вебер лежал в кресле с закрытыми глазами, его грудь тяжело вздымалась. Спирт начал действовать — черты лица разгладились, дыхание стало ровнее. Я молча собирал со стола окровавленные лоскуты, использованные тампоны и грязные тряпки.
Запах в комнате стоял тяжёлый — смесь спирта, крови, пота и того сладковато-тошнотворного аромата, который издаёт воспалённая, гниющая плоть. Соколов стоял в дверях, прижавшись спиной к косяку, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его взгляде читалась смесь ужаса и какого-то болезненного восхищения.
— Убери всё это, — бросил я ему, кивнув на стол с окровавленными тряпками. — И постарайся, чтобы никаких следов. Понял?
— Сожгу в титане, — Соколов судорожно кивнул, подхватил таз с кровавой водой и рванул из комнаты. Слышно было, как он спотыкается в коридоре, роняет что-то, матерится вполголоса.
Я повернулся к Веберу. Гауптманн приоткрыл один глаз, посмотрел на меня.
— Откуда ты такой взялся, Пушкарь? — хрипло произнёс он. — Всё-то ты можешь, всё-то ты умеешь…
Я пожал плечами:
— Жизнь научила, Максим Константинович.
Барон закрыл глаза, и я подумал, что он заснул. Но через минуту Вебер снова заговорил — тихо, почти шёпотом, словно боясь растратить последние силы.
— Слушай меня, Пушкарь… Ситуация — хуже некуда. Сеть уничтожена. Остались только мы с тобой, да эта
