Дотянуться до легенды#2 - lanpirot
Вебер довольно кивнул.
— Отлично! — Он слегка прикоснулся к раненому плечу и болезненно поморщился. — И чувствую я себя не в пример вчерашнему.
— Рад за вас, Максим Константинович, — произнёс я, придвигая стул ближе к кровати. — Но «чувствую себя не в пример лучше» и «здоровая рана» — это, как говорится, две большие разницы. Разрешите взглянуть? Рана требует внимания, особенно после такой… экзотической хирургии с таким криворуким хирургом.
Вебер усмехнулся, криво дёрнув уголком рта, но кивнул. Я аккуратно разматывал бинты, стараясь не тянуть присохшую к краям ткань. Когда повязка была снята, я внимательно осмотрел плечо. Моя «варварская» операция, проведённая с помощью ножа, плоскогубцев, солёной воды и стрептоцида, дала отличный результат. Воспаление спало. Если вчера края раны были багровыми, опухшими и сочились гноем, то сейчас они выглядели гораздо лучше. Не было того зловещего багрового отёка, который грозил сепсисом. Сама рана представляла собой глубокий, но уже подсыхающий канал, из которого лишь немного сочилась вполне себе чистая от гноя сукровица.
— Неплохо, — констатировал я, приступая к перевязке. — Заживает, — накладывая свежую повязку, сообщил я. — На первый взгляд вы вне опасности. Но руку беречь: никаких резких движений!
— Я и не собираюсь геройствовать, Пушкарь, — тихо ответил Вебер. — Ты сделал больше, чем я мог ожидать. Много больше…
— Не стоит благодарностей, Максим Константинович, — кивнул я, поднимаясь со стула. — Отдыхайте, вам нужно набираться сил.
Вебер кивнул и закрыл глаза, расслабленно откидываясь на подушку. Я вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.
— Ну что? — Едва я появился на кухне, ко мне кинулся Соколов. — Как он?
Этот гад, как никто другой понимал, что без живого Вебера ему придётся туго при взятии города войсками вермахта. Поверят нам на слово или нет — это бабка надвое сказала. И если Фича был у фрицев «на карандаше», как закончивший диверсионную школу, то мы с Соколовым… Ну, сами понимаете.
— Лучше, — ответил я, усаживаясь за стол. — Похоже, по самому краю прошел. Выдыхай, Штемпель — будет жить наш гауптманн! — И я криво ухмыльнулся.
— А то вы не понимаете, что с нами будет, если он того… — неожиданно в ответ на мою ухмылку, взвился предатель, повторив мои мысли практически слово в слово.
— Понимаем, — не стал я с ним спорить, — но всё будет тип-топ, Штемпель! Расслабься — тебя же сейчас никто никуда не гонит. Сиди себе на жопе ровно, да вари барону супчики — ему выздоравливать надо. А мы с Фичей сделаем всё пучком! И Рейх нас не забудет и обязательно поощрит. Даже тебя поощрит, Штемпель! Следующей ночью очередной сеанс связи, на нем получим дальнейшие указания. А сейчас давай пожрём уже, и в люлю — мы с Фичей вымотались до невменяемого состояния.
— Да, пожрать бы и поспать, — радист демонстративно зевнул, выражая полное согласие с моей позицией.
— Так что, Штемпель, всё, что есть в печи, всё на стол мечи! — И я в предвкушении еды потер ладони друг о дружку. — А налей нам с устатку по стописят для улучшения сна, — распорядился я.
— Так Вебер пить запретил, — косясь на закрытую дверь, прошептал Соколов.
— Ну так мы ему не скажем, — широко улыбнувшись, так же тихо прошептал я. — Давай уже, Штемпель, метнись кабанчиком!
Соколов юркнул в кладовку, откуда через минуту вернулся с большой запылённой бутылкой, почти полной какой-то зеленой настойки. На столе появились три гранёных стакана.
— Где разжился такой бурдой? — подозрительно прищурившись, спросил я, понюхав содержимое открытой бутылки. Пахло чем-то терпким, горьковатым, с нотками полыни и мёда.
— Да хозяйка оставила, — замялся Штемпель, — когда она в эвакуацию сорвалась. Сказала, что от бессонницы и от нервов хорошо помогает. Сам-то я не пью почти… Ну, разве что немного… от нервов…
— Ну, за нервы в нашем случае — это самое оно, — кивнул я, поднимая услужливо наполненный предателем стакан. — А мы все целы-здоровы, да в шоколаде чтобы при немцах были!
Радист молча чокнулся со мной, и мы дружно опрокинули настойку в глотки.
Глотку обожгло — знатная вещь оказалась, крепкая, но пьётся мягко, с приятной горчинкой. По телу тут же разлилось тёплое, расслабляющее тепло.
— Хороша, зараза! Уважил, Штемпель, — криво усмехнулся я, закусывая куском копчёной колбасы. — Знатно согревает! И сразу в сон потянуло…
— Я ж говорил — от нервов и для сна, — Соколов довольно ухмыльнулся, заметно повеселев после выпитого.
— Наливай еще по одной! — дал я отмашку.
Мы ещё немного посидели, молча жуя и изредка переглядываясь. Напряжение, висевшее в воздухе, постепенно отступало, уступая место тяжёлой, ватной усталости. Да и настоечка, похоже, действительно успокаивала нервишки. Фича зевнул во весь рот, потёр лицо ладонями и поднялся.
— Ты как хочешь, а я на боковую, Пушкарь, — заявил он. — Если сейчас не лягу — вырублюсь прямо здесь, за столом.
— Иди, старичок, — кивнул я. — Там в комнате Штемпеля я кровать видел, а я на диване в зале перекантуюсь…
Фича кивнул и побрёл из кухни, шаркая ногами. Соколов принялся молча собирать со стола, а я отправился в зал. Кожаный диван с высокой спинкой оказался жёстким, со скрипучими пружинами, которые предательски впивались в бок. Но мне было плевать на такую малость — я скинул сапоги и пиджак, после чего буквально рухнул на его скрипучую поверхность.
Сон пришёл мгновенно, тяжёлый и вязкий, как бездонная болотная трясина. И он был совершенно без сновидений, чему я был несказанно рад.
Глава 24
Сон был тяжелым и вязким, словно я тонул в болотной трясине. Настойка, которой нас угостил Штемпель, оказалась на редкость крепкой — она напрочь вышибла меня из реальности, да так основательно, что я даже не сразу понял, что происходит вокруг.
Сквозь сон я почувствовал лёгкую вибрацию, пробежавшую по дивану, на котором я лежал. А затем комната «качнулась» и с потолка посыпалась мелкая пыль, и только после этого грянул взрыв. Окна в комнате задребезжали, жалобно зазвенела стеклянная посуда на кухне, а в коридоре с грохотом упала какая-то тяжелая хреновина.
Я рывком сел
