Дотянуться до легенды#2 - lanpirot
— Ну что, Виктор, — тихо произнёс я, садясь напротив предателя. — Остыл?
Соколов поднял на меня глаза — в них всё ещё плескался страх, но истерики, которая была минуту назад, в нём уже не было.
— Пушкарь… — прошептал он. — Там… там здание рухнуло. Я видел и… слышал… Прямо рядом…
— Слышал и видел, значит живой, — отрезал я. — А теперь слушай меня внимательно, Штемпель…
С улицы снова донёсся нарастающий вой моторов. Новая волна бомбардировщиков заходила на город.
— Береги нервишки — они нам всем еще пригодятся. А пока сделай чаю барону.
Штемпель послушно кивнул, его плечи наконец-то опали, и он, кажется, впервые за утро смог нормально вдохнуть. Предатель поднялся с табурета — ноги его ещё подрагивали, но взгляд уже был вполне осмысленным.
— Сейчас, Пушкарь, сейчас всё сделаю… — забормотал он, суетливо вытирая ладони о штаны. — У меня тут и хлебушек есть, и колбаска…
— Вот и хорошо, — кивнул я. — Давай, занимайся — хоть отвлечёшься немного.
Штемпель подскочил с места и засуетился с удвоенной энергией. Этим он явно хотел загладить свой недавний срыв.
Он ловко нарезал хлеб, выложил на деревянную разделочную доску пару кусков колбасы — жирной, с прослойками розового мяса и белёсого сала — и аккуратно всё это накрыл чистым полотенцем. Рядом поставил кружки с чаем для Вебера.
— Держи, Пушкарь, — протянул он мне доску. — Слушай… скажи Барону, что я… что я всё понял. Больше не буду истерить.
— Скажу. Только так и надо!
Предатель слабо усмехнулся и кивнул, а я, прихватив поднос, направился в спальню гауптманна. Дверь была прикрыта. Я приоткрыл её коленом и вошёл. Вебер сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и что-то записывал в блокнот здоровой рукой.
Услышав мои шаги, он поднял голову — и на его бледном, ещё не оправившемся от ранения лице мелькнула тень улыбки.
— А, Пушкарь… — произнёс он хрипловатым, но уже более твёрдым голосом. — Ты вовремя. Я тут как раз думал о нас с тобой…
Я придвинул стул поближе к кровати и поставил поднос на тумбочку.
— Пейте, Максим Константинович, пока чай горячий. И перекусить есть — хлеб с колбасой.
Немец сделал осторожный глоток и зажмурился от горячего чая. Потом взял ломтик хлеба с колбасой, понюхал и отправил в рот.
Жевал барон медленно, но с видимым удовольствием человека, идущего на поправку.
— Знаешь, Пушкарь, — тихо произнёс он. — Я тут лежу и думаю. О том, как нас с тобой свела судьба.
Я молчал, давая ему высказаться. Вебер отпил ещё чаю и продолжил:
— И знаешь, что я понял, Пушкарь? — продолжил он. — Красные — они таких, как ты, не ценят. Посмотри, как они с тобой обошлись — из окружения вышел, героем оказался, а они тебя в землянку, на допрос, чуть к стенке не поставили. Разве так с героями поступают? Ну, ничего мы еще сковырнём эту красную заразу…
Я молчал, опустив голову и не собираясь его переубеждать. Но кое-что в его словах мне всё же зацепило — всё было действительно не так гладко в нашей стране. Ну, а когда оно вообще бывает гладким?
— А я, Пушкарь, я ценю умных и полезных людей. После нашей победы я сделаю так, чтобы ты был всё время при мне. Хочешь быть управляющим моим имением, Пушкарь? Мне обещали вернуть все, что забрали коммунисты. А поместье у меня большое…
— Не, герр Вебер, увольте от такой чести! — мотнул я головой. — За предложение благодарствую, только не моё это — управлять. Я в хозяйственных делах ни в зуб ногой. Такого наворочу, век расхлёбывать будете.
— Не хочешь, и ладно — найдем другое дело — чтобы по душе. Обещаю, что устрою твою жизнь и в Рейхе.
— Вот за это спасибо, Максим Константинович.
— Отлично! Теперь иди, а я полежу — мне сейчас любой разговор в тягость. Рана ноет… — Вебер закрыл глаза, откинувшись на подушку.
Я кивнул и вышел, прикрыв дверь. В небе продолжали выть моторы — очередная волна «Юнкерсов» заходила на город. Пол под нами слегка дрогнул от далёкого взрыва. Вернувшись на кухню, я молча допил остывший чай, думая о том, что у меня получилось втереться в доверие к гауптманну, что он даже решил озадачиться моим будущим в Рейхе.
День тянулся мучительно долго. Бомбёжки не прекращались ни на час — волна за волной, с небольшими перерывами, когда небо ненадолго затихало. «Юнкерсы» заходили на город с разных сторон, их характерный воющий вой, переходящий в визг при пикировании, стал каким-то фоном, неотъемлемой частью этого печального дня — первого августа.
Я дежурил у окна, глядя на город, который на моих глазах превращался в руины. В районе железнодорожного узла горело несколько составов — чёрный, маслянистый дым стоял столбом до самого вечера, и его едкая вонь, смешанная с пороховой гарью, ощущалась даже при закрытых окнах.
Где-то ближе к обеду рвануло совсем рядом — в стороне от рынка — и по стеклу в кухне пробежала длинная трещина, от угла до угла. Штемпель каждый раз дёргался при очередном взрыве, его руки мелко дрожали, но истерики больше не повторялись. Похоже, мой утренний урок пошёл ему на пользу.
Вебер спал большую часть дня, не обращая внимания на бомбёжку. Перед этим я сделал ему очередную перевязку, которую барон вытерпел молча, только желваки на скулах ходили ходуном, но он не проронил ни звука. Упрямый, гад.
К вечеру бомбёжки начали стихать — а небо над Рославлем стало багрово-оранжевым от пожаров, и в этом зловещем зареве город казался ещё более мёртвым, чем днём. После полуночи Вебер позвал меня и Фичу.
— Сегодня сеанс связи должен состояться, — произнёс он. — Нам нужно знать планы командования…
— Максим Константинович, нет никакой гарантии, что рация уцелела после бомбёжки. Могло накрыть и её. Если всё-таки уцелела — сеанс обязательно состоится.
— Согласен, — кивнул немец, — действуйте.
Я покинул спальню и вышел на кухню.
— Собирайся, старичок, — бросил я. — Надо топать к рации.
— А если её… того… — повторил Фича мои слова, сказанные Барону.
— Узнаем на месте.
Я проверил «ТТ» — магазин полный, затвор ходит мягко. Сунул пистолет за пояс,
