Дотянуться до легенды#2 - lanpirot
И в этот момент до меня, сквозь остатки сонного дурмана, дошла простая и страшная мысль — сегодня первое августа. Именно сегодня Гудериан должен был начать своё генеральное наступление на Рославль. И он его, похоже, начал — бомбардировщики Люфтваффе основательно утюжили город, уничтожая защитников, узлы связи, склады и сея панику среди мирного населения, оставшегося здесь.
Я невольно подумал о наших ребятах из 28-й армии, которые в моем прошлом не успели отойти, попав в смертельный котел. Благодаря моим усилиям, ситуация на фронте существенно изменилась — армия Качалова была спасена. Но сам город не спасти… и он сейчас превращался в настоящий ад на земле.
Дверь в комнату, где спал Фича, распахнулась. Радист стоял в проеме, белый как полотно, в одной нижней рубахе. Его тонкие пальцы нервно подрагивали.
— Пушкарь… — хрипло выдохнул он. — Это… это оно?
— Оно, — коротко бросил я, спуская босые ноги на пол.
Из кухни, держась за косяк и постоянно оглядываясь на потолок, вылез Штемпель. Лицо предателя было перекошено, а по виску стекала струйка пота.
— Максим Константинович! — пискнул он, глядя на закрытую дверь спальни Вебера. — Это же… Это авианалёт! Нас тоже сейчас накроет!
Дверь спальни скрипнула, и на пороге появился Вебер. Гауптманн был еще бледен, левая рука на перевязи, но осанка оставалась прежней — словно кол проглотил. В его глазах, вопреки панике Соколова, не отражалось совершенно никакого страха.
— Да, бомбят… — согласно произнёс он. — Первое августа — наступление вермахта на Рославль началось.
— Герр гауптманн, — Штемпель сглотнул, его голос срывался на фальцет. — Нам срочно надо уходить!
Вебер медленно перевёл на него взгляд, холодный и тяжелый, от которого у Соколова сразу отсох язык.
— Уходить? — переспросил барон. — Куда, уходить? На улицу, где сейчас творится мясорубка?
— В бомбоубежище нам надо, герр гауптманн! — умоляюще произнес Штемпель.
Вебер сделал шаг вперед, поморщившись от боли в плече.
— Чтобы нас всех там взяли под белые рученьки? — усмехнулся он. — Никто не выходит из квартиры! Окна занавесить шторами и отойти от них подальше…
— Но… — начал было Соколов.
— Никаких «но»! — жестко оборвал его Вебер. — Всё понятно?
Он оперся здоровой рукой о спинку стула, переводя дыхание — сил у него до сих пор было мало. А бомбежка продолжалась. Где-то далеко, в районе железнодорожных тупиков, рвануло так, что пол под ногами вновь заходил ходуном.
— Понятно, Максим Константинович, — тихо ответил Фича, опускаясь на табурет.
Штемпель лишь судорожно кивнул, но было видно, что его основательно трясет от страха. Он юркнул обратно на кухню, и я услышал, как он что-то нервно бормочет себе под нос, громыхая посудой.
Я подошел к окну и чуть отодвинул край плотной шторы. Картина за окном была поистине апокалиптической. Немецкие пикирующие бомбардировщики волна за волной накрывали город. Их характерный завывающий вой перекрывал временами грохот разрывов, разрушающе действуя даже на мозг.
Из тех обрывков знаний и воспоминаний ветеранов, что сохранились в моей голове из моего прошлого времени, я знал: в первые дни августа авианалеты и артиллерийские обстрелы слились в один сплошной грохот, и бомбежки шли практически целый день с небольшими перерывами.
Сейчас я воочию убеждался в правдивости тех горьких строк. Небо было затянуто черным, маслянистым дымом, сквозь который то и дело прорезались силуэты очередных эскадрилий, заходящих на цели. Удары приходились по железнодорожному узлу, складам, узлам связи и оборонительным рубежам советских войск.
Где-то в районе вокзала рвануло так, что земля содрогнулась, а в небо взметнулся гигантский столб огня и копоти. Наш дом, стоявший на самом краю частного сектора, пока не пострадал — видимо, фрицы сосредоточились на стратегических объектах.
Но буквально в паре кварталов от нас, в стороне от рыночной площади, я увидел, как в густое облако пыли и кирпичной крошки сложилось двухэтажное каменное здание. Сначала глухо ухнуло, затем здание осело внутрь себя, сложившись, словно карточный домик. А прошедшая следом ударная волна докатилась до нас и едва не вынесла оконные стекла.
— Нам всем конец! — раздался из кухни истерический вопль Штемпеля. — Мы все сдохнем! Или нас похоронит заживо под обломками!
Я отпустил штору и быстро прошел на кухню. Соколов стоял посреди комнаты, вцепившись обеими руками в голову, а в его глазах металось безумие. Чайник на плите громко свистел, исходя паром, но предатель этого даже не замечал. Бедный Фича сидел рядом за столом, но вел себя, в отличие от Соколова, вполне достойно.
— Заткнись, Штемпель! — зло рявкнул я. Подойдя к Соколову, я резко, но не больно, хлопнул его ладонями по ушам. — Не верещи, гнида! Морду водичкой сполосни, сядь и заткнись! Не делай мне нервы — пришибу!
Штемпель вздрогнул от моего удара, но глаза его на секунду перестали бегать.
— Ты… ты с ума сошел⁈ — взвизгнул он, но голос его уже не срывался на мерзкий фальцет.
— Пасть завали и сядь! — Я повелительно указал пальцем на свободный табурет, не отводя от Штемпеля тяжелого взгляда. — Барон всё правильно сказал — на улице сейчас ад. А в бомбоубежище нам нельзя. Или ты по своим приятелям из комендатуры соскучился? Так они тебя быстро к стенке поставят! К тому же им уже и доказывать ничего не надо. Понял, дятел?
Соколов судорожно сглотнул и рухнул на табурет. Его трясло, но истерика, похоже, отступила. Как он вообще умудрялся сдаться фрицам с такой-то выдержкой? Я аккуратно снял с плиты свистящий чайник и налил всем по кружке крепкого чая, даже Соколову.
— Пей, — скомандовал я, поставив кружку перед Штемпелем. — Чаёк успокаивает нервы.
В дверном проеме кухни появился Вебер. Он внимательно посмотрел на меня, затем на успокоившегося, но все еще бледного Штемпеля, и едва заметно кивнул. В его глазах я заметил мелькнувшее одобрение. Только что я заработал от фрица еще пару баллов доверия.
— Правильно, Пушкарь, — одобрительно произнес гауптманн. — Паника — хуже любой бомбы. Налей и мне чаю…
— Идите к себе, Максим Константинович, я сейчас всё принесу, — заверил я барона.
Вебер кивнул и, прихрамывая, побрёл в свою спальню. А я остался на кухне, наблюдая, как Штемпель жадно, обжигаясь, пьёт крепкий чай. Руки
