Дотянуться до легенды#2 - lanpirot
В углу, на небольшой подставке, стояла даже пишущая машинка. Рядом — жестянка из-под монпансье с канцелярскими принадлежностями: карандаши, линейки, циркуль и стирательные резинки. Посередине — большой стол, сколоченный из толстых артиллерийских ящиков. А на этом столе лежала подробная карта города.
Но не сама карта привлекла моё внимание — а то, что на ней было нанесено.
Красным карандашом были обведены мосты, рядом с каждым — цифры, какие-то значки, стрелки, обозначения. Синим карандашом были отмечены казармы, склады, штабы, узлы связи. Чёрным — маршруты патрулей, посты, заставы.
А в нескольких местах — у железнодорожного узла, у вагоноремонтного завода, у каких-то автобаз — стояли жирные вопросительные знаки и короткие пометки.
Я бегло прочитал одну из них: «Охрана — усилена, доп. караулы, смены в 06:00 и 18:00».
За столом, склонившись над картой, сидел еще один диверсант, с которым меня тоже уже сводила судьба на «деревне у дедушки».
— Это Фича, — указал на него Айболит. — С основными ты уже познакомился, Пушкарь, остальные так — мелкая сошка, торпеды — огневая поддержка не боле.
Фича — чрезмерно худой диверсант с тонкими пальцами пианиста на мгновение оторвался от каких-то бумаг, над которыми корпел, высунув язык.
— Гутен морген, — развязно произнёс он, подмигнув мне. — Фича.
— А это — Пушкарь, — опять хлопнул меня по плечу Айболит.
— А почему Фича? — неожиданно вылетело из меня, уж очень погоняло этого уголовника было похоже на термин «фича» из моего будущего. Но в 41-ом году это выглядело бы полным анахронизмом.
— Фичкиным он на зону заходил, — пояснил вместо него Доктор, — вот и Фича. А ты чего подумал?
— Да дружок у меня был, — на ходу придумал я, — тоже Фича. А кличка к нему от немецкого «Фице» (Vize) — «заместитель» прилипла. Замком у меня во взводе был.
— А… — произнёс Фича, теряя ко мне интерес.
Еще в штабе я заметил одну примечательную вещь — рацию. Присмотревшись к маркировке на прочном металлическом корпусе, я прочитал: «Tornister Funkgerät d2». Компактная, с телескопической антенной — классическая полевая радиостанция вермахта, которую активно использовала и военная разведка.
— Не засекут, когда передаёте? — не удержался я, указав взглядом на передатчик.
Фича даже не поднял головы:
— Не засекут. Работаю короткими сеансами, по три-четыре минуты. Передаю только шифровки.
Я молча переваривал увиденное. Это была не просто база диверсантов. Это была полноценная резидентура, работающая на Германию уже два года. И всё это — под носом у НКВД и особых отделов.
— Ну что, насмотрелся? — спросил Айболит, в который раз хлопая меня по плечу. — Э-э-э, бродяги, собирайтесь все сюда! — громогласно заорал Айболит, высунувшись из штаба. — Ну что, босота? — невзирая на ворчание и матерщину, собравшихся в штабе уголовников, хлопнул в ладоши Доктор. — Слушаем меня внимательно, потому что повторять не буду!
[1] Выражение «стоять на вассере» (или «на ва́сере» / «на вашере») — это устаревший уголовный жаргонизм, означающий быть на страже при совершении преступления и подавать сигнал сообщникам при появлении опасности.
Глава 4
После того, как Айболит выполнил поручение Вебера, нагрузив диверсантов «работой», мы выбрались из вонючих подвалов и вновь вышли в проулок. Солнце уже поднялось высоко, а город гудел где-то вдалеке. Мы неторопливо двинулись обратно, вновь петляя по заброшенным промзонам. Было заметно, что уголовник не очень-то стремится побыстрее вернуться на базу.
Доктор шёл впереди, сгорбившись и заложив руки в карманы выстиранных форменных галифе. Я тихонько плёлся следом, обдумывая сложившуюся ситуацию. Итак, задания диверсантам розданы. План Вебера мне известен, как и место дислокации остальной диверсионной группы.
Если мне удастся передать информацию Зубову, всю эту погань можно будет вычистить. Хотя я прекрасно понимал, что это не поможет нашим войскам удержать город, но отказываться от выполнения задания у меня даже в мыслях не возникало.
Надеюсь, что мои усилия не пройдут даром и помогут нашим уничтожить как можно больше техники и живой силы врага. И если это обстоятельство приблизит нашу победу хоть на день, да пусть даже и на час, и позволит спасти жизни наших бойцов — значит, мои усилия не напрасны.
Глядя в сутулую спину маячившего перед носом уголовника, я задавался ещё одним вопросом: можно ли попытаться использовать Айболита в своих планах? Я догнал Доктора и поравнялся с ним. Быстро огляделся — вокруг ни души, только покосившиеся сараи, заросшие крапивой пустыри, да развалины каких-то строений. Идеальное место для «откровенного» разговора по душам.
— Слушай, Доктор, — тихо произнёс я, — можно вопрос? Только ответь по-чесноку, без балды… И это останется только между нами, без Барона и Профессора.
Айболит покосился на меня, но не остановился:
— Чего хочешь вынюхать, Пушкарь? Айболит-то никогда фуфлыжником[1] не был, а вот на твой счет у меня сомнения имеются — уж слишком близко ты к Барону притёрся, чуть ли в дёсна не жахаетесь.
Доктор презрительно сморщился и плюнул на землю.
— Так и я тоже не собираюсь зря языком молоть. А Барон… да хрен его знает… Может от того, что я жизнь ему спас. Да и бежали мы вместе от комиссаров…
— А чё за базар-то у тебя ко мне, Пушкарь?
— Да не нравится мне вся эта бодяга, Доктор, — доверительно произнес я. — Я жить хочу, а не башку под пули подставлять.
Айболит хмыкнул, но не ответил сразу. Помолчал, сплюнул под ноги, а потом тихо произнёс:
— Думаешь, ты один тут такой из себя умник? Никто не хочет под пули лезть. Только выбора у нас с тобой не осталось… А чего это ты вдруг озаботился? Или на понт меня берёшь, чтобы потом Барону слить?
— Какой понт, Доктор? — развёл я руками. — Я ж с тобой по-чесноку, можно сказать, душу открываю! Мы ж теперь в одной лодке. Мне вот что интересно: ты сам-то веришь, что при фрицах в полном шоколаде будешь? И выдадут они тебе большую банку варенья и пачку печенья, да медальку на грудь повесят? И будешь ты в новом рейхе козырным тузом похаживать, да на сявок остальных поплёвывать?
