Чертеж и порох - Роман Тард
К третьему разу я перестал считать проходы и стал считать шаги, а на четвёртом бросил и это.
Бабы пришли на вторые сутки, под вечер, сами, без наряда: семь женщин и две девочки лет по двенадцати. Ни с кем не поздоровались, встали в конец ряда и пошли, и шли ровнее нашего, потому что мы к вечеру уже спотыкались, а они привыкли ходить по земле целый день.
Старшая, в мужском ватнике и с подоткнутой юбкой, спросила у меня одно и спросила через час после того, как начала:
— Долго тут будете?
— Не знаю.
— Ну и не говори. — Она переступила и пошла дальше. — Я не про то спрашиваю. Я про то, разбирать потом или так оставить.
Клали хворост и жерди. Солому бросали на стоянки и на подходы, под полосу её не пускали: намокшая, она наматывается на колесо.
Жерди брали с колхозного забора, и за него потом отвечали отдельной бумагой. Работали все, включая лётчиков, и всё равно не хватало рук: лопат было девять на сорок человек, и без тех девятерых из села мы и двухсот метров не уложили бы.
Горючее пришло раньше машин. Машины пришли раньше техников.
Техники пришли к вечеру второго дня, без инструмента: инструмент шёл на второй полуторке, а вторая полуторка стояла в тридцати километрах.
Бумага, которую мы везли, к этому отношения не имела.
В бумаге стояло, как ходить. В бумаге не стояло, где взять доски.
Инспектор в первые сутки не сказал мне ни слова.
Он ходил, смотрел и один раз выругался. Коротко и не на людей.
Ночевали в скирде. Скирда была сырая изнутри и тёплая.
К вечеру второго дня он позвал меня и сказал, что смотреть будем не то, что собирались.
— Порядок ваш я потом посмотрю. Сначала посмотрим, чем они живут.
Я спросил, зачем.
— Затем, что порядок, который не выдержит переезда, я в наступление не повезу.
Первый вылет с новой полосы дали на третьи сутки.
Ушли четверо. Пыль вперемешку с грязью, и на разбеге из-под колёс летело чёрное.
Взлетали по одному, с большими промежутками. Иначе тут было нельзя.
На сбор ушло вдвое больше обычного.
Вернулись четверо, но четвёртый лёг на крыло у самого края.
Сбежались все. Первым добежал не пожарный расчёт.
Первым добежал мальчишка из БАО. Лет пятнадцати. В тот день таскал бочки.
Его потом отругали. Правильно отругали.
Машина не горела.
Лётчик вылез сам. Ходил вокруг минут пять.
Смотрел на подломленную ногу. Лицо как у чужого.
Ремонтники пришли через полчаса. Посмотрели. Назвали срок.
Месяц.
Никто не услышал «месяц». Услышали: одна из семи. До конца операции.
Я стоял с краю. Не записывал.
Впервые за много недель думал не о том, как это оформить.
Причина оказалась не боевая: на пробеге попал колесом в чужую колею, подломил ногу и развернулся.
Лётчик не пострадал. Машина встала на месяц.
Боевая это потеря или небоевая, мне никто не объяснил: в сводку она пошла как поломка, а поломка из потерь выпадает.
Колею эту оставил трактор, который таскал брёвна. Про трактор в бумаге тоже ничего не стояло.
* * *
Пять суток я провёл в чужой части и почти всё это время писал не то, что собирался. На площадке сидела одна эскадрилья: остальные две застряли на старом месте и подошли только к концу недели.
Часть была не хуже нашей и не лучше. Люди спали по четыре часа и разговаривали короче, чем у нас.
Меня они приняли настороженно и правильно: приезжий с приказом, который ничего не привёз и ничего не увозит, кроме бумаги.
Собирался я смотреть, как они ходят. Смотрел на то, как они выпускают машины.
Первые трое суток я записывал по десять-двенадцать строк в день и все двенадцать были ни о чём.
Записывал я то, что видел, а видел я работу, и работа была обыкновенная: выпускали, встречали, чинили, кормили.
На третий вечер я перечитал всё три дня подряд и понял, что из тридцати с лишним строк проверить можно четыре, а из четырёх интересна одна: техник у второй машины дважды за сутки не подписал готовность и оба раза подписал через полчаса, после того как что-то сделал.
Что именно он делал, в моих записях не стояло, потому что я в те полчаса смотрел в другую сторону.
Тридцать строк за три дня — и одна зацепка, увиденная краем глаза.
На четвёртые сутки ведущий не пошёл на вылет.
Он готовился к вылету. Машина стояла заправленная, и лётчик сидел в кабине.
Техник её не выпустил.
Он подошёл, поднял руку и сказал, что не подпишет.
Причина была мелкая: после вчерашней посадки он не осмотрел узел, до которого не добрался ключом, а нужный ключ лежал в тридцати километрах.
Ведущий сказал, что задача. Техник ответил, что задача не его, а машина его.
Сказал он это не громко и не отворачиваясь, и руки при этом не опустил.
Лётчик в кабине слышал всё и не вмешался ни разу.
Подошёл командир эскадрильи. Инженера на площадке не было — он третьи сутки сидел с застрявшей колонной.
Выслушал обоих и спросил у техника одно: подписывать будешь или нет.
— Нет.
— Тогда пиши в журнале, что не выпустил я.
Машину не выпустили. На вылет пошли трое вместо четверых.
Вернулись тоже трое, и вернулись целыми, и это ничего не доказывает: в другой день могло выйти иначе, и тогда считали бы не так.
Ключ, кстати, привезли к вечеру. Узел оказался цел.
Я стоял в стороне и слушал, как человек, которого я никогда не видел, пользуется правом, которое весной отстоял в штабе Лунин и которое я тогда, в Горьком, пропустил. В той бумаге, что лежала у них в штабе, это условие стояло третьим сверху. Ни техник, ни командир эскадрильи не знали, откуда оно взялось, и не спросили.
Я не сказал им, откуда это. Сказать было бы приятно мне и бесполезно им.
Вечером я записал этот случай первым пунктом, и записал в двух строках, без фамилий. Второй строкой пошло то, чего в апреле я бы не написал: что условие сработало против вылета.
Вечером того же дня я сидел с ведущим той группы, и он объяснил мне, почему ходит иначе, чем в бумаге.
Написано было: верхняя идёт не выше положенного и не выше, чем её видит нижняя.
