Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай
Эти картины вставали перед глазами старого Ульдзия. Если бы он знал лошадиный язык, он спросил бы сейчас рыжего с белой отметиной, что нового в степи, как поживают и что поделывают молодые ребята-табунщики. Интересный вышел бы разговор…
«И куда смотрит главный табунщик нашей сури?» — подумал Ульдзий, провожая взглядом удаляющихся коней. Сначала табун направился было к горе Цахир, но вдруг завернул на восток — в долину.
— Вот молокососы! — воскликнул Ульдзий, входя в юрту. — Наш рыжий с белой отметиной и с ним еще несколько коней бродят без присмотра. Отбились от табуна, а мальчишки, наверное, ищут их по всей степи.
Старик был вне себя.
— Что ты расстраиваешься! Что у нас в объединении больше некому о скоте позаботиться? — промолвила в ответ жена.
— Не болтай чепухи! — рассердился Ульдзий. — Если бы все, как ты, рассуждали, от объединения давно бы уже ничего не осталось. Ведь из-за нас с тобой…
Старик не успел закончить фразу, когда в разговор вмешался сын:
— Из-за вас! А вы-то тут при чем? Разве ты сидишь без дела? Работаешь же в подсобном хозяйстве! Разве эта работа не нужна? Что ты на это скажешь?
— Так-то оно так. Но ведь речь идет о том, что человек должен делать ту работу, к которой привык и которая дорога ему, сынок.
После этого случая Ульдзий не мог спокойно сидеть в хойморе. Все его мысли были устремлены к горе Цахир. Разве что только птиц не спрашивал он о делах своей бывшей сури.
Несколько дней не было о табуне никаких слухов. И вот наконец однажды повстречался Ульдзию знакомый табунщик.
— У нас пропало несколько коней.
— Слышал я, что этих коней, среди них был и рыжий с белой отметиной, видели возле Улан-Хайрхана.
— Да, мы тоже слышали…
— А как нога у пегого?
— Ничего. Вот только подрался он с несколькими трехлетками. Хотели вам показать, думаем, надо сделать прививку.
— Да что же это у вас там делается?
— И сами не знаем.
— Ну и ну! Как же это вы?..
Ульдзий огорченно покачал головой и, озабоченный, задумался, упершись подбородком в ладони.
А через несколько дней возле крыльца правления на центральной усадьбе садился на коня высокий старик в кирпичного цвета дэле с широким оранжевым поясом. Рука его привычно опиралась на укрюк, на тонком конце которого висела петля из сыромятной кожи, прикрепленная очищенной от коры ивовой лозой. А над верхушкой белой юрты не видно было больше отполированного ладонями табунщика укрюка, еще недавно служившего шестом для антенны.
От центральной усадьбы объединения всадник двинулся на запад. Погоняя коня, который шел резкой рысью, Ульдзий думал: «Ну, старуха, отдыхай в юрте одна, грей свои косточки. А табунщику — место в степи. Перезимую как-нибудь с молодыми помощниками».
Ульдзий сделал выбор — он снова будет со своей сурью. Ни за что не променяет старик гору Цахир и поросшие степной травой просторы на тесную юрту.
Перевод Е. Демидова.
ОСОРЫН ЦЭНДСУРЭН
О. Цэндсурэн родился в 1938 году в сомоне Дашинчилэн Булганского аймака в семье арата. В 1958 году окончил художественное училище, а затем Литературный институт им. А. М. Горького.
Свой творческий путь О. Цэндсурэн начал в 1965 году и получил известность как прозаик. До настоящего времени опубликовал книги рассказов и повестей «Таежный цветок», «Черный волк», «Мальчик с пальчик», «У лесного ручейка», «Нанзад из передового полка», «Шепот родного кочевья», «Долина в синей дымке» и др.
ИСТОЧНИК
Единственный колодец в этих местах — в конце Долины ковылей. Рядом с колодцем лежит опрокинутый на бок деревянный желоб. Он позеленел от старости, покрылся морщинами трещин. Теперь на его месте стоит новенький, стянутый для крепости по углам проволокой. От сомонного центра к колодцу бежит, извиваясь между кустами бурьяна, высохшими ирисами, побелевшими и поникшими от жары ковылями, дорога.
По несколько раз в день шагает этой дорогой, бормоча себе что-то под нос, старик в желтом дэле с коротким кизиловым кнутом в руках и черным хайнаком на поводу. Первую колею этой дороги и проложила эта троица: старик Жадамба, его расшатанная арба и запряженный в нее черный хайнак. Притомившись, старик усаживается на оглоблю и едет, думая о своем. Хайнак время от времени останавливается, тянется за пучком травы. Тогда старик вскидывает голову и, взмахнув для порядка кнутом, покрикивает: «хоч, хоч». И тихонько бормочет:
— Нам прохлаждаться некогда. Там дети ждут. Им без воды не обойтись. И умыться нужно, и обед приготовить, и чай. Хоть ты и стар стал, но пока жив, мы еще повозим с тобой воду.
Подъехав к колодцу, старик распрягает хайнака, и тяжелая бадья летит в поблескивающую далеко внизу воду. Первую бадью старый водовоз выливает в желоб — хайнаку. Напившись, тот трясет мокрой мордой и принимается чесаться об углы желоба. А старик наполняет большую железную бочку и отправляется назад. Неторопливо, под равномерное поскрипывание колес, шагает хайнак к сомонному центру, нескольким белым зданиям, стоящим в окружении юрт.
Когда-то в молодости был старик Жадамба силачом и не раз боролся на надомах. Теперь же ничто не напоминало о его былой силе — спина сгорбилась, лицо избороздили морщины. Своих детей у старика не было и потому младших школьников в интернате он звал сынками. Ему нравилось, что все в школе, даже директор, называли его дедушкой. Он же всегда искренне интересовался судьбой бывших учеников.
Когда школьники разъезжались на летние каникулы, в интернате становилось непривычно пусто и тихо. Двор зарастал бурьяном, и в нем обосновывались бродячие собаки, в классы залетали ласточки. По вечерам двор тонул в молочном тумане, пахло прелью и свежескошенной травой. Летом в школу наведывался только плотник — подремонтировать парты. Все остальные разъезжались в отпуск. И лишь старик водовоз неотлучно находился при школе.
Однажды в полдень у юрты Жадамбы остановилась легковая машина. Из нее вышла молодая пара, по виду горожане. Старик отложил ножовку, стряхнул с дэла опилки и пошел навстречу приезжим. Молодой мужчина, блеснув стеклами очков, почтительно склонился к старику, справился о его здоровье.
Удивленный Жадамба-гуай приглядывался к гостю.
— Не
