Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай
И радостное чувство охватило старого лесника — ощущение своей слитности с родной природой, со всеми этими соснами, березами, кедрами и кленами, и с кустами бузины, черемухи и черной смородины, со всем, что сейчас окружало его.
Перевод Е. Демидова.
НАД ДОЛИНОЙ КЛУБИТСЯ ПЫЛЬ
Три наши юрты, что расположились летом на берегу реки Нарийн, можно сравнить с тремя камнями, которые составляют очаг. И первым, кто установил их на земле и зажег огонь в этом очаге, был седой мой дед. Три камня — три юрты, в любой из них дед самый близкий и родной человек. К нам, своим младшим внукам он, пожалуй, благоволит больше, чем ко всем другим в семье, и даже допускает до своего боржигинского седла, серебряной узды и кизилового кнутовища. «Хороший скакун — редкая драгоценность! И потому все — от седла до узды и кнута — подбирать для него надо, как для драгоценного камня оправу», — не устает внушать нам дед. Вот и повелось так, что мы, как и наш дед, дорожим седлом и уздой. И я — его внук, неизменно следую этому наставлению деда.
Когда ослепительно засверкали под утренними лучами солнца воды реки Нарийн, я собрал табун и погнал его с пастбища к трем нашим юртам. Приподняв хвосты-кисточки, быстро переставляя тонкие ножки, бегут наперегонки впереди табуна жеребята. А самыми последними, разбрасывая тяжелыми копытами мягкую землю, трусят тихой рысью кобылы, будто уставшие нести отвислые животы с торчащими сосками вымени. Показался дед, он стоит, как всегда, перебросив через руку узду и недоуздок, и, приложив ладонь к глазам козырьком, пристально вглядывается в приближающийся табун, словно пересчитывает его. Все отчетливее видны его коричневый дэл с потертыми желтыми пуговицами, подпоясанный стареньким желтым кушаком («как раз то, что надо почтенного возраста степняку») и янтарные четки на шее. К расшитым узорами гутулам из черной юфти приклеена подошва, по краю которой пущен кант из зеленой сыромятной кожи, на загнутых кверху носках тоже узоры. Все это — творение умелых рук сестры. Я знаю: дед надевает нарядные гутулы, только когда собирается куда-нибудь из дома. «Куда это он собрался?» — думаю я.
Всякий раз, когда я вижу, как дед поджидает табун с ургой в руках, то хорошо представляю себе, каким он был прежде. Старики сверстники до сих пор восхищенно прищелкивают языками, вспоминая, как он без промаха, одинаково ловко и правой, и левой рукой накидывал ургу на голову летящего стрелой коня. Нет сомнения, что и в жару, когда докрасна раскаляется лист железа и скулит в изнеможении пес, и в лютый холод, когда табунщик роняет кнут и трещат рога бычка-трехлетки, он скакал, крепко сжимая в руках поводья и ургу. Взгляните только на его изуродованные пальцы, кривые и узловатые; суставы на них бугрятся, словно круглые бляхи-украшения на серебряной узде.
Я пригнал табун, вдоволь напившийся воды из реки, к привязи для жеребят.
— Отлови-ка Скорого Гнедого, сынок! — встретил меня дед словами.
— Я вам лучше рыжую кобылу приведу. А то вы проедетесь по аилам в Ар-жаргаланте, выпьете и на обратном пути со Скорым Гнедым не справитесь.
— Стеречь меня вздумали! А ты, ослушник, помалкивай! Лучше лови Скорого Гнедого, а не то отберу у тебя твоего коня и палку! — задыхаясь и кашляя закричал дед. Я не стал спорить и во весь опор, так что реденький хвост моего коня развевался на ветру, поскакал туда, где за рекой Нарийн паслись несколько наших лошадей.
Тем временем дед отправился жаловаться на меня моему старшему брату:
— Этот ослушник меня стережет, коня не дает!
— В самом деле, не лучше ли вам поехать на рыжей? — отвечал ему брат.
— Да вы все будто сговорились! Управы на вас нет! — горбясь, дед заковылял к привязи для коров, к нашей сестре:
— Эти негодники меня караулят…
Сестра не дала договорить:
— А как же! Отпустишь вас на легконогой лошади, потом сидишь и волнуешься! А вы все хорохоритесь, будто молодой!
Не знаю, кому еще успел дед нажаловаться на меня, но когда я вернулся с лошадьми назад, он продолжал бормотать себе под нос:
— Из-под копыт моих скакунов всегда сыпались искры. Эх, вернуть бы прежнюю силу!.. А следы тех скакунов наверняка должны остаться на земле. Жаль, глаза у меня сдали… Но я еще не таков, чтобы трястись на смирной кобыле, как мешок с овсом! — Он смотрел себе под ноги, словно искал те следы.
И в самом деле, дед вырастил прославленных рысаков, которые бессчетное множество раз простегали землю своими следами и сделали путь всадника короче. Пегий и Белый, Рыжий, Мохнатый и Гнедой… — все они прошли через его руки и стали рысаками. «Научить коня идти рысью легче, чем связать ему ноги путами», — говорит дед, наверное, потому что для него это дело привычное.
Каждый день он седлает по очереди скакунов и, подняв наушники своей шапки с бахромой и крепко сжимая в руках кизиловое кнутовище, пускается вскачь. Услышав позвякивание стремян, выскочишь из юрты и видишь: бока скакуна, на котором примчался дед, блестят от пота, ноздри его раздуваются, подпруга под брюхом провисла. Коней у деда хлебом не корми, дай поскакать по степи рысью, вздымая облака пыли. Они не любят, когда всадник сдерживает их бег, натягивая поводья. Да, дед тысячу раз прав, утверждая, что научить коня идти рысью легче, чем связать ему ноги путами.
Я смотрел на деда, и на душе у меня становилось тепло. А он, очнувшись от своих мыслей и только сейчас заметив меня, сказал:
— Эй, негодник! Всех вас я вырастил, поставил на ноги, а теперь, выходит, оказался под стражей! Мне ведь до небесного дома ближе, чем до юрты… — Глаза его влажно заблестели, и, когда из них полились слезы, я услышал голос брата:
— Вы только в меру угощайтесь. Сугар! Приведи деду Скорого Гнедого!
Я хлестнул коня и пустил его вскачь. Мне было жаль деда, похожего на обиженного ребенка. Недаром говорят: «Стар, что мал». Вот и мы иной раз обращались с ним как с малым дитем. Только я накинул ургу на Скорого Гнедого, как чуть ли не бегом прибежал дед, надел недоуздок и молча повел коня к юртам. Быстро и ловко взнуздал коня серебряной уздой и надел на него старое боржигинское седло с прокладками из свиной кожи.
И тут же, словно
