Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай
Дорога в аэропорт шла через степь. Бурые стебли прошлогодней травы торчали из-под ноздреватого, почерневшего на солнце снега, пробуждая детские воспоминания о степных кочевьях. Машина подскакивала на ухабах, и толчки острой болью отзывались во всем теле. Учитель Гана, стиснув зубы, отвернулся к окну. С каждой минутой ему становилось все хуже, боль, казалось, разрывает внутренности. Он с трудом сдерживал стон. Как только носилки внесли в самолет, у Ганы помутилось в голове, и дальше он уже ничего не помнил.
…Где-то далеко внизу шумит прибой. Гана пытается увидеть волны, теряет равновесие и… летит в пропасть. Мокрые от пены камни стремительно несутся ему навстречу, от страха захватывает дух и… Гана открыл глаза.
Над головой белел потолок. Осторожно ступая, к постели подошел человек, склонился над ним. Тихо окликнул:
— Учитель!
«Снится», — шевельнулась мысль, и Гана снова закрыл глаза. И все-таки это был не сон. Около постели стоял Ёнхор.
— Как вы себя чувствуете, учитель? — спросил он, а Гана отвернулся, стараясь скрыть набежавшие слезы.
— Где я, сынок? — спросил он наконец.
— В больнице, после операции трое суток были без сознания. Вам сделали очень сложную операцию на почке, и ребята из нашего класса по очереди дежурят возле вас. Только Сэртэв не смог приехать. А сейчас как раз мое дежурство.
— Как отец? — спросил Гана, облизнув пересохшие губы.
— Плох он. Узнал, что вы в Улан-Баторе, — повидаться захотел. А мать совсем оглохла.
— И тоже хотел бы повидать твоего отца. Давно мы с ним не встречались.
— Как выпишетесь из больницы, обязательно заходите к нам.
— Непременно, — пообещал Гана. Он был еще очень слаб, но чувствовал себя значительно лучше. Ощупал тело рукой, живот и поясницу опоясывала толстая, широкая повязка.
— Учитель, уже три часа, сейчас меня сменит Шура.
— А-а, так это Тумэнбаяр операцию мне делал?
— Он… он не знает, кто оперировал… — запинаясь, пробормотал Ёнхор. В палату заглянула медсестра и, вскрикнув от радости, бросилась назад в ординаторскую. Через несколько минут в палате появился Тумэнбаяр и сказал, что учителю удалили из почки камень толщиной с большой палец. Гана не мог в это поверить до тех пор, пока бывший ученик не показал ему его.
После операции учитель воспрял духом: он представлял, как будет провожать сына в школу, какой прекрасной снова станет жизнь. Мысли о смерти оставили его. Зная, что дни Жамбала сочтены, он намеревался во что бы то ни стало увидеться с ним.
«Не думал я, — размышлял Гана, — что Ёнхор придет ко мне в больницу, но, видно, крепко связали нас школьные годы. Больше всех в классе доставалось от меня Шуре, а самым любимым учеником был Сэртэв. Жаль, он не смог меня навестить. Тридцать лет учил я в школе детей и не знал, какие плоды принес мой труд. Только здесь в больнице, я увидел, что из моих учеников вышел прок».
Сэртэва направили в аймак инспектировать работу средних школ и он, не выбравшись проведать учителя в больнице, решил по дороге заехать к нему домой.
У юрты сидел мальчик лет четырех и пел:
У отца на плечах высоко я сижу,
Как с вершины Хангая, на землю гляжу.
— Здравствуй, — сказал Сэртэв, подходя к мальчугану. Тот смотрел на него во все глаза. — Ты сын учителя Ганы?
— Да, — гордо ответил малыш.
— А где твоя мама?
— Она дома, проходите, пожалуйста, — бойко пригласил он.
Когда Сэртэв перешагнул порог юрты, жена учителя отставила пиалу с чаем и подняла на гостя опухшие от слез глаза.
— Вы меня, наверное, не узнаете? Я Сэртэв, ученик вашего мужа.
— Извините, сразу не узнала, — ответила женщина. — Откуда вы, какими судьбами?
— Из Улан-Батора. Я слышал, учителю сделали операцию, но теперь он уже поправляется.
— Так ты его не видел?
— К сожалению, нет. — Сэртэв смешался и опустил глаза. — Я был очень занят.
— Дяденька, а вы когда обратно в Улан-Батор поедете? — спросил мальчуган. — Возьмите меня с собой папу навестить.
Накрывая на стол и разливая чай, жена Ганы рассказывала:
— Оказывается, ему камень из почки удалили. А он нам и не сообщил, что его перевели в столичную больницу. Слава богу, если ему лучше. Без него юрта будто опустела. Очень нам с сыном его не хватает. Мальчишка все глаза проглядел — не едет ли отец. Ждет его не дождется. А мне в город никак не вырваться: юрту не на кого оставить, да и работу не бросишь.
Когда Сэртэв собрался уезжать, сынишка Ганы увязался за ним.
— Я вместе с вами к папе поеду.
— Вот я вернусь через десять дней, тогда и поедем, — уговаривал мальчика Сэртэв, но тот, всхлипывая, бежал за ним. Мать догнала сына, прижала к себе, однако малыш рвался из рук, и Сэртэв бегом бросился к машине. Потом еще долго в ушах у него стоял горестный плач ребенка.
Десять дней пролетели незаметно: днем Сэртэв проверял работу школ, вечерами знакомился с тем, как живут учителя.
«Может, действительно взять мальчика с собой? — думал он, проезжая через сомонный центр на обратном пути. — А что, если мы не застанем учителя в живых?! Для мальчика это будет тяжелая травма. Да и куда я его дену? И потом, скорее всего он давно забыл о моем обещании».
С каждым днем учитель Гана чувствовал себя все лучше: утихала боль, возвращались силы. Он поговорил с женой и сыном по телефону, стало спокойнее на душе. Учитель смотрел в больничное окно и радовался, что сошел снег, на улицах галдят, играя, ребятишки. Прислушиваясь к ребячьему гомону, он глядел на высоко вздымающийся в небо дым заводских труб, и ему пришла в голову мысль, записать свои воспоминания. Приготовив тетрадь и карандаш, учитель задумался, долго бродил по палате, а потом сел за стол и начал:
«Я, Монхжаргалын Гана, шестнадцати лет окончил педагогическое училище. И хотя мне кажется, что это было совсем недавно, с тех пор минуло уже более тридцати лет. За эти годы в моей жизни произошло немало радостных и печальных событий. По рассказам матери, я родился в Улан-Баторе. Когда мне исполнилось два года, умер отец, и мать вернулась в родные места. Мы поселились в городе Зунмод. Мама пошла работать в школу уборщицей, и я часто бегал туда к ней. Там впервые я узнал, что такое школа и кто такие учителя. Как только раздавался звонок на урок, я, тогда совсем еще малыш, подражая школьникам, усаживался за парту.
