Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай
— Молодец, сынок. Теперь я за тебя спокойна, — говорила мама, когда приехала навестить меня в педучилище. — Моя мечта исполнилась — ты учишься. А я вот вспомнила сейчас один случай. Тебе было тогда пять лет. Семья Балданжуна валяла войлок и позвала меня помочь. Тогда часто сбивали из шерсти войлок. Как сейчас помню этот день. Был конец августа… Листва на деревьях пожухла, а вода в реке была такой прозрачной, что каждый камешек на дне виден. Ты с ребятишками бегал по опавшим листьям, смотрел, как я раскладываю шерсть. А у меня душа радовалась, что мой сын бегает быстрее всех ребятишек нашего аила, что он растет смышленым. Тут с другого берега реки донесся крик. Собаки, прятавшиеся от жары под телегами, на которых мы привезли шерсть, всполошились, подняли лай, а мужчины отвязали лошадей и поскакали к реке. Вы побежали за ними, но мужчины вернули вас обратно. «Собирайте лучше шерсть, а то ветром разнесет». На самом-то деле они остерегались, как бы дети, увязавшись за взрослыми, не свалились с берега в воду. Всадник на белом коне что-то кричал с того берега, расспрашивал наших мужчин, а потом поскакал вниз по реке. Оказалось, это был Монхжаргал из старого монастыря. Он искал отбившийся табун. А ты, как только услышал это имя, глазенки вытаращил, заволновался:
— Мама, это наш папа? Почему же он к нам не приехал? Бежим за ним! — И потянул меня за рукав. Откуда только ты мог узнать, как звали твоего отца! А слезы у тебя по щекам так и текут. Тут поняла я, что ты до сих пор отца ждешь, и сама заревела. А ты меня за рукав теребишь:
— Вставай, бежим скорее.
Люди вокруг притихли, догадались в чем дело, на нас смотрят. Потом кто-то сказал:
— Монхжаргал больше никогда не вернется, как в ивняк заехал, так и пропал…
Ты долго после этого всматривался в пожелтевшие заросли ивняка и вздыхал. А на следующее лето я как-то собралась за водой, а ты и говоришь:
— Мама, ты не подходи близко к ивняку. А то пропадешь — как я тогда один жить буду.
Мать запомнила этот эпизод из моего детства, а мне навсегда врезался в память ее рассказ о нем.
Моя мама была великой труженицей. Она все умела починить, зашить, исправить. Всегда была готова прийти на помощь любому живому существу — и человеку и скотине. Щупленькая, не очень красивая, она была человеком прекрасной души. И сейчас земляки вспоминают маму добрым словом. Бывало, прихворнет сторож кооператива, она берет ружье и идет сторожить общественное добро. Заболеет ребенок в нашем аиле, она ухаживает за ним, будто за родным.
Когда я приезжал на летние каникулы домой, то всегда освобождал ее от всякой работы по дому, говорил:
— Мама, отдохните, пока я здесь.
Но она не могла сидеть сложа руки и шла в школу, помогала сгружать дрова. Я приходил в ужас, когда видел, как она, такая маленькая и хрупкая, таскает огромные бревна.
— Вас же насмерть задавит, мама. Идите домой, — уговаривал я ее, и только тогда она возвращалась в юрту.
— Ни на что я не годна стала. Никому толком помочь не могу, — жаловалась мама, и в уголках ее губ появлялись скорбные морщинки.
Мама не была членом партии, хотя именно такой, как она, я представляю себе коммуниста. Мама никогда не говорила о людях плохо и терпеть не могла тех, кто себе это позволял. На вопрос, как мы живем, отвечала:
— Живем хорошо, сын в педучилище поступил, я — работаю, и все это нам дала народная власть.
Тут, в больнице, стоит мне увидеть пожилую уборщицу, и я вспоминаю маму.
Хорошо помню тот страшный день. Солнечным весенним утром я пришел в одну из аудиторий училища и, распахнув окна, сел готовиться к выпускным экзаменам. Я был так поглощен своим делом, что не слышал ни звука шагов редких в тот ранний час прохожих, ни щебета птиц в сквере за окном. Оставалось два последних экзамена, и — прощай училище. Следующей осенью уже не сидеть мне за партой, а самому учить мальчишек и девчонок. Я думал об этом прекрасном времени с тревогой и нетерпением.
В аудиторию один за другим входили мои однокурсники, спрашивали меня о чем-то, но я, увлеченный занятиями, не отвечал. Около полудня я услышал, что кто-то настойчиво зовет меня.
— Гана! Гана, — в деканат!
Я вздрогнул. Меня ни разу не вызывали в деканат. Сунув под мышку учебники и тетрадки, я вышел из аудитории. В деканате преподаватели, увидев меня, переглянулись.
— Садись, сынок, — пригласил декан. — Мама твоя, говорят, плохо себя чувствует. Даем тебе освобождение на неделю.
— Я только вчера от нее письмо получил, — удивился я. — Все было нормально. А что с ней?
— Да вот, неожиданно слегла. Плохо ей сейчас. Мы с тобой пошлем кого-нибудь…
— Давайте я поеду, — вызвался один молодой преподаватель.
В дверь заглянул шофер, и вскоре мы уже мчались по дороге в Зунмод. У нашего аила машину встретили соседи.
— Стоит ли мальчика туда пускать? — выразил свое сомнение преподавателю какой-то темнолицый, морщинистый старик, и нас провели в соседнюю юрту.
— Из-за этого сорванца все и вышло, — сказала старуха соседка и показала на маленького мальчонку.
Вот как это было.
…Мама увидела, что под ногами привязанной к столбу лошади ползает младенец. Она осторожно подобралась к нему и, прижав ребенка к груди, двинулась назад. Подремавшая до сих пор лошадь вдруг взбрыкнула и ударила маму копытом в голову…
Хоронить мою мать пришло много народу. Люди старались меня утешить, помочь чем можно. Чтобы я смог доучиться, в школе, где мама работала уборщицей, мне дали денег. Мой долг был бы пойти учителем в эту школу, но у меня не хватило сил побороть горькие воспоминания. В любом другом месте, решил я, мне будет легче. Так я и попал в Да-сомон. Сейчас меня называют старым преподавателем, опытным педагогом. Ну что ж, я действительно долго учительствовал и ничем другим заниматься бы не смог.
Вот ведь как получилось, Тумэнбаяр перевел меня к себе в клинику, а оперировать сам не решился. Сказал: «От волнения будут руки дрожать». Попросил коллегу, смуглого стройного с копной непокорных волос Буяндалая. Уверен, узнав,
