Чужъ - Вадим Беликов
Уроды расступались. Мужчины отходили к стенам, прижимали к себе инструменты. Женщины уводили детей за подолы.
У кузни горбун с тремя пальцами на левой руке ковал что-то — молот бил по железу, но звук был глухой, будто он колотил по глине. У его ног лежала заготовка — кривая, с лишними углами, не похожая ни на меч, ни на плуг. Он поднял голову, проводил меня взглядом и снова опустил молот.
У колодца женщина с лицом, стянутым набок, набирала воду. Ведро было дырявое, вода лилась сквозь щели. Рядом стояла девочка, одна рука росла из плеча, другая из груди. Она держала второе ведро, целое, и ждала, пока мать нальёт.
У дома напротив два старика играли в кости. Они спорили хриплыми голосами. Один тыкал пальцем в узор, другой мотал головой. На кону лежала горсть красных зёрен.
У лотка сидел продавец. Перед ним стояли миски с той самой серой кашей. Он зачерпывал её ложкой и накладывал в плошки прохожим. Прохожие ели стоят на том же месте. Каша дрожала в мисках.
Ребёнок с шестью пальцами на одной руке и двумя на другой тащил за собой мёртвую кошку. Кошка была без шерсти, кожа серая, в складках. Ребёнок волок её за хвост, она подпрыгивала на камнях.
Слуга скользил вперёд.
Мы поднялись по ступеням. Ворота стояли настежь. От чёрного проёма холодило.
Зал был тот же, но одна колонна исчезла. Та самая, что рухнула в бою. На её месте теперь была груда.
Возле трона стоял длинный стол. Из чёрного камня, вычищенный до блеска. Поверхность отражала алый свет, как зеркало. На нём — ни скатерти, ни приборов. Во главе стола, спиной к трону, сидел Кощей. Доспех блестел. Корона уходила зубьями в темноту. Розовые нити за спиной переливались, пульсировали.
Паук метнулся из угла в угол. Лапы его пробежали по нитям.
— Лукьян. Спасибо, что пришёл. — Голос Кощея бился эхом о стены.
Я подошёл к столу. Слуга указал длинным пальцем на место напротив Кощея — дальний конец стола. Я сел. Камень был холодный.
Кощей хлопнул дважды. Одна кисть ещё слушалась с трудом — пальцы едва разошлись и сомкнулись с сухим щелчком.
Из боковой двери, вышли четыре женщины. Все беременные. Все в роскошных платьях — тёмно-красных, расшитых золотом. Животы большие, округлые, ткань облегала их плотно. Одна с рыжими волосами. Василиса. Она не подняла глаз.
Они несли подносы. Ставили на чёрный камень блюда. Еда была с той стороны — настоящая, свежая, только приготовленная.
Запечённый поросёнок с хрустящей корочкой, ещё горячий, пар поднимался над ним. Гусь, фаршированный яблоками, истекающий соком. Ржаной хлеб — высокий, пышный, с золотой коркой. Масло в глиняной плошке, жёлтое, пахнущее сливками. Солёные огурцы, рыжики в сметане. Миска с мочёными яблоками, терпкий запах бил в нос. Пироги с рыбой, с капустой, с яйцом и зелёным луком. Сыр в меду. Кувшин с тёмным, ядрённым квасом. И кувшин с густым, красным вином.
Женщины двигались ловко. Расставляли блюда, не глядя друг на друга. Василиса поставила перед Кощеем кубок. Отошла к стене, опустила голову, сложила руки на животе. Остальные встали рядом. Четыре пары глаз смотрели в пол.
— Мои жёны — настоящие мастерицы. — Кощей поставил локоть на стол. — Всё с нашего с тобой мира. Ешь. Они старались.
Я повернулся к Василисе.
— Почему ты здесь?
Она вздрогнула. Пальцы сжались на животе.
— С жёнами может общаться только Владыка. Прошу понимания. — Слуга прошипел из тени, длинная голова качнулась.
— Лукьян. — Кощей подался вперёд. — Расскажи мне, как тебе живётся без души? Ты что-нибудь чувствуешь? Радость? Печаль?
— Нет. Ничего из этого.
— Краснолицый колдун… ты говорил о нём. Встречал?
— Нет.
Кощей поскрёб когтями стол. Звук был как нож по камню.
— Как же я хочу его разорвать…
— Это он сделал с тобой?
— Нет. Я сам. Он лишь помог.
— Как это было?
— Сперва твоя история. Затем моя.
Я взял кубок с квасом. Отхлебнул. Холодный, кисло-сладкий. Пузырьки ударили в нос, освежили горло.
— Меня принесли в жертву в младенчестве. Родители. Кому — не знаю. Оставили в поле, среди колосьев и свечей. Я должен был умереть. Но знахарка нашла меня. Полтела уже гнило. Она выходила. С тех пор я живу. Души у меня нет. Я не чувствую вины, стыда, любви, печали. Я чувствую голод, холод, боль. Я знаю, когда телу хорошо, а когда плохо. Я не знаю, зачем живу. Но что-то заставляет идти. Я ищу колдуна с красным лицом. Потому что он знает, где моя душа. Или знает того, кто знает…
— Ты думал, он тут?
— Мара послала меня. За твоей душой.
Кощей рассмеялся. Ударил ладонью по колену. Нить за спиной дрогнула, по ней пошла волна.
— Мара! Как я и думал. Уже в какой раз хочет душу мою забрать. Сколько она своих молодцов посылала — уже сбился со счёту. Но… такого, как ты, я вижу впервые. — Он отхлебнул из бокала вина, покрутил его в пальцах. — А вот колдун твой… вовсе не колдун.
— Кто он?
— Он древнее меня. Чудовище, забытое и цепляющееся за этот мир. За свои бывшие владения. Он собирает души в себе, чтобы жить вечно. Вот и мою забрал. В обмен на то, что ты видишь.
— Как ты встретил его?
Кощей откинулся на спинку трона. Нити за спиной натянулись. Он смотрел в темноту над моей головой.
— Я был вождём народа, который ещё не знал, как себя называть. Мы жили в лесах. Прятались от кочевников, как звери. Они приходили каждую осень — жгли, резали, уводили в полон. Мы молились духам, но духи молчали. И тогда я принёс в жертву своего первенца. Младенца. Божеству, чьё имя уже забыто. Положил его на камень и перерезал горло. Сам. Своими руками.
Он замолчал. Нити за спиной дрогнули. Паук в углу переступил лапами.
— И пришёл краснолицый человек. Выглядел молодо. Длинная шёлковая борода, глаза узкие, как у степняка, но сам не степняк. Он предложил мне силу — прогнать кочевников с наших земель и завладеть их землями. Я согласился. Он стал моим волхвом. Я вырезал их всех. До единого. Построил то, что ты видишь по ту сторону. Города, заставы, дороги. Мой народ стал силой. Но когда мне стукнуло ровно век, пришла Мара. Потребовала мою душу. Я отказал ей. Тогда она перебила весь мой род за одну ночь в назидание. Они просто не проснулись. Все. Жёны, дети,
