Наставник во Христе - Мария Корелли
Варильо исторг приглушенный, полный яда смешок. Он по-прежнему лежал в постели. Смеркалось, день уходил, ночь была готова сменить его. Вот стали длиннее тени – и торжественный гул органа проник сквозь массивные стены, подобный отдаленному грому, раскаты которого постепенно обретают гармонию. Варильо, на чувственном уровне тяготевший ко всему прекрасному, слушал с удовольствием. Его душа была слишком мелка, чтобы проникнуться серьезной музыкой, но сами звуки, умиротворяющие, величественные, очень подходили к убывающему дневному свету, что называется, попадали в тон. Гармоничная пульсация аккордов ввергла Варильо в поэтическое настроение: он стал слагать элегию под названием «К почившей возлюбленной» и вполне преуспел – получились очаровательные строфы, обращенные к той, чью честь и славу Варильо готовился уничтожить. Такой клубок страстей таился в этой душе, черствой, но чувственной и безнадежно эгоистичной, что, если бы Анжела действительно погибла от предательского кинжала, Варильо запросто сочинил бы стихи, исполненные скорби, и по всему миру над ними всхлипывали бы сентиментальные женщины, не догадываясь, каков по натуре автор.
Угас последний отблеск дня, и в келье стало темно. Слабо светилась только узкая щель под дверью – в коридоре горела, помигивая, масляная лампа. Звуки органа смолкли, и Варильо слышал теперь монотонный гул голосов – это монахи вслух читали вечернюю молитву. Но и молитва была завершена, и все погрузилось в молчание. Как нельзя более довольный, Флориан Варильо вытянулся на кровати; мысленно он называл себя поэтом, художником, любовником, под последним определением разумея тягу к женскому полу вообще, а не чувства к одной женщине. Он поправил подушку и спокойно заснул. Считается, что столь безмятежным сном могут спать лишь те, чья совесть абсолютно чиста; однако ничуть не реже он восстанавливает силы людей пустых и развратных при условии, конечно, что своими подлостями они гордятся как добродетелями. Неизвестно, сколько часов проспал Варильо, прежде чем был разбужен удушьем. Он резко сел в постели и обнаружил, что келья полна густого вонючего дыма, а щель под дверью больше не светится. Варильо спрыгнул на пол, сгреб одежду; над ним, в вышине, гремел монастырский колокол, сотрясая своими резкими вибрациями самые стены.
Болезнь еще не отпустила Варильо, он едва держался на ногах. Кое-как одевшись, он шагнул к двери, распахнул ее, но лишь для того, чтобы в лицо ему ударила тьма, пропитанная дымом. Дым был повсюду.
– Пожар! – пронзительно крикнул Варильо.
Колокол продолжал свои гулкие медленные качания, но вопль остался без ответа. Спотыкаясь, вслепую, едва живой от дыма, не ведая, что случится с ним при новом шаге – покатится ли он кубарем по крутой лестнице или сорвется с высокой галереи, – Варильо пробирался по коридору. Вел его сквознячок – Флориану верилось, что струя свежего воздуха пронзает дым, проникая через некую незапертую дверь. И вот, ощупью отыскивая дорогу к заветной двери, шаря руками по стене, он внезапно услышал звуки органа.
«Слава Богу! – мелькнуло у него в голове. – Значит, часовня рядом! Пожар возник в этой части здания, монахи о нем не знают и продолжают молиться. Я успею вовремя, я спасу их всех!..»
У его лица мелькнул язычок алого пламени – Варильо отпрыгнул, но через мгновение продолжил путь. Впереди уже маячила дверь. Музыка звучала все ближе и ближе; Варильо, кашляя от дыма, обуреваемый головокружением, бросился к двери, толкнул ее – и почти вылетел на верхнюю галерею, так называемые хоры, – туда, где находился орган, где брат Амбросио извлекал из него вихри аккордов, под натиском которых, наверное, дрогнули бы и сами райские врата. Варильо ринулся вперед, но, увидев, что делается внизу, в часовне, страшно закричал и замер, словно обратился в камень. Часовня была охвачена огнем – вся, от алтаря до последней миниатюрной статуи в нише! Все пылало, и только орган, подобный вершине горы, над причудливыми очертаниями которой потрудилась стихия, оставался пока недосягаемым для огня, вознесенный над пылающими руинами. Амбросио, явно находясь во власти своих фантазий, играл с упоением; блестящие трубы затейливого инструмента, еще не тронутого пожаром, отвечали музыканту дивными звуками. Варильо, вне себя от страха, словно дикий зверь, набросился на бедного дурачка.
– Остановись! – вопил он. – Прекрати играть, идиот! Ты что, не видишь – монастырь в огне! Или у тебя последний ум отшибло?
Амбросио оттолкнул Варильо, в карих глазах читались полное понимание и решимость.
– Знаю, – отвечал Амбросио. – Мы сгорим вместе – ты и я!
– Безумец! Скот! – бушевал Варильо. – Скажи мне, как отсюда выйти! Скажи, где братья?
– Братья за пределами этих стен. Они в безопасности – роют себе могилы, как и всегда по ночам! Ты разве не слышишь, как звонит колокол? Мы с тобой здесь одни! Я запер все двери, огонь не сумеет отсюда вырваться! А если и сумеет, то лишь после того, как мы с тобой умрем!
– Ты сумасшедший! – взвизгнул Варильо и шарахнулся от края, поскольку снизу, как раз с пылающего алтаря, взметнулись к хорам дымные столбы. – Умирать надумал? Дело твое, а я жить хочу! Где здесь окна? Где двери?
– Окна и двери заперты на засовы. – Амбросио торжествующе улыбнулся. – Не осталось ни единой лазейки – ты не улизнешь! Мир готовился тебя оправдать, чтобы ты и дальше убивал и предавал; но я, Амбросио, бич Божий, – я тебя не выпущу! Молись! Молись, пока еще не слишком поздно! Дьявол искушал тебя – я это слышал собственными ушами. Я слышал и другое – ты поддался искушению! Вы вдвоем задумали женщину погубить; что ж, обычное дьявольское занятие! А мне Господь объяснил, что делать надобно, – зло сжечь, дабы душа твоя огнем очистилась! Молись, брат, молись! Когда пламя тебя охватит, когда терзать начнет – будет слишком поздно! Молись же!
Амбросио возложил руки на мануалы, выдал ряд аккордов, схожих с рокотом морского прибоя или
