Наставник во Христе - Мария Корелли
– Значит, Сириллон, мы с тобой должны работать! – заключил Обри после недолгого молчания и обнял друга за плечи. – Работать – и не сдаваться! Даже один человек способен горы свернуть – история полна примеров того, как побеждала несгибаемая воля борца-одиночки. Ты, хотя еще совсем молод, уже владеешь вниманием всей Франции; я стараюсь завладеть вниманием Англии. Нас пока только двое, но скоро мы обретем единомышленников. Да, это трудно, это изнурительно, а часто и больно – утверждать Истину, когда вся мировая пресса только и делает, что превозносит ложных богов, продвигает ложные идеи, нахваливает пустые картины и книги, провоцирует людей на слезливые сантименты. Но мы победим, если будем упорны в борьбе и тверды в вере.
– Ты очень храбрый, – сказал Сириллон, в его взгляде были преданность и восхищение. – Но таких, как ты, – единицы. Подавляющее большинство в этом мире – субъекты черствые, вероломные и вдобавок глупые. Очень тяжело продираться через эту глупость, подобную лесной чаще! Да возьми хотя бы картину донны Соврани – многие ли поймут ее посыл?
– Весь Новый Свет поймет, – убежденно сказал Обри. – Для Нового Света картина и написана, а вовсе не для Света Старого. Кстати, картиной уже заинтересовались искусствоведы и критики. Наверняка скоро найдется покупатель.
– Князь Соврани будет рад, – с расстановкой проговорил Сириллон. – А она сама… Ей все равно!
Обри внимательно взглянул на своего друга:
– Ты с ней виделся?
– Да, но только мельком. Я нанес визит в палаццо Соврани, ее отец меня принял. Мы с ним поговорили. По-моему, князь знает, кто ранил его дочь, но, кроме намеков, от него ничего не добьешься. Он показал мне картину. Это истинный шедевр. Я готов был преклонить колени перед этим великим полотном. А из мастерской князь провел меня к донне Анжеле – и перед Нею я упал бы на колени с еще большей готовностью. Но… она изменилась!
– А ты? – осведомился Обри, чуть улыбнувшись.
– Я? Я никогда не изменюсь. Я полюбил ее с первого взгляда, а сейчас люблю еще сильнее. Но я не слепой – я вижу, что сердце ее разбито.
– Рану залечат время и трепетное отношение, – мягко произнес Обри. – Не торопи события.
Сириллон отреагировал выразительнейшим взглядом, и больше об Анжеле они не говорили, ибо поняли друг друга без слов.
Назавтра утром в стенах американского консульства Сильви, графиня Эрменсштайн, стала женой Обри Ли. Брак был заключен в соответствии с гражданским правом. Присутствовали княгиня д’Аграмонт, мадам Бозье и Сириллон Верньо. Когда церемония завершилась, все пятеро поехали в палаццо Соврани. Анжела для такого случая покинула спальню и сошла в мастерскую – лучезарная и хрупкая, как воспетая в поэме дивная Килмени, побывавшая в стране фей и вернувшаяся домой [311]. Правда, бедная Анжела блуждала далеко от Земли Сладостного Забвения, и не для нее был отныне зачарованный сад. Бледная до полупрозрачности, не поднимавшая томных век, Анжела казалась тенью себя самой; по-детски трогательно льнула она к отцу, буквально не отходила от него – и такое поведение вызывало острую жалость у всех, кто наблюдал за нею. Когда вошли новобрачные и трое их друзей, Анжела поднялась им навстречу и отважно улыбнулась, хотя губы ее дрожали.
– Я желаю тебе большого-пребольшого счастья, дорогая! – произнесла Анжела и надела на шею Сильви нитку изумительных жемчужин. – Это ожерелье моей матушки, прими его ради меня!
Сильви молча поцеловала подругу: ее сердце наполнилось таким жгучим состраданием, что она не смогла бы выговорить даже простое «спасибо».
– Нам будет тебя недоставать, – продолжала Анжела. – Не так ли, отец? – Князь Пьетро шагнул к дочери и ласково погладил ее худенькую руку. – Но мы утешимся мыслью, что ты счастлива в Англии. Мы приедем к тебе, как только я достаточно окрепну. Я хочу воссоединиться с дядей и Мануэлем. По Мануэлю я очень скучаю, теперь он и мой отец составляют всю мою жизнь.
Анжела протянула руку Обри, который склонился над ней и почтительно ее поцеловал.
– Вы счастливы теперь, мистер Ли? – спросила Анжела.
– Несказанно счастлив! – отвечал Обри. – Дай-то Бог, скоро будете счастливы и вы, донна Соврани.
Анжела покачала головой, бледная улыбка, трепетавшая в ее глазах и на устах, улетучилась, и личико стало скорбным и жалким.
– Я должна работать, – сказала Анжела. – Труд приносит удовлетворение, хоть и не гарантирует радости. – Взгляд Анжелы скользнул к ее шедевру, к «Пришествию Христа»; картина занимала теперь противоположную от входа стену, словно дополнительно освещая всю мастерскую своим нездешним сиянием. – Да, я должна работать! Боюсь, это полотно никто не купит. Отец был прав. Не следовало за него и браться. – Анжела вздохнула. – Я ошиблась, причем многократно! Какой смысл писать картину с посылом целому миру, если мир все равно не увидит ее?
Князь Пьетро обнял дочь взглядом.
– Стало быть, ты считаешь, что отец твой был прав? Анжела моя, кажется, лучше мне первым признать, что я ошибался! Покупатель уже есть, дело за твоим согласием на продажу.
Анжела побледнела:
– Согласие на продажу? Но кто решил купить мое полотно?
Сильви поспешила обнять подругу.
– Добрую весть твой отец получил сегодня утром, – заговорила она. – Решено было не сообщать тебе об этом, пока мы с Обри не вернемся из консульства. Это сюрприз от новобрачных, Анжела! Вчера твою картину впервые увидели критики и ценители искусства – ты ведь знаешь об этом?
Анжела легким вздохом подтвердила: да, мол, знаю. Ее печальные глаза были полны удивления и тревоги.
– Так вот, среди них оказался один американец… Ах, не смотри так, милая! Я тут совершенно ни при чем! Сейчас ты сама прочтешь письмо, которое получил князь Пьетро, и примешь решение. Но суть в том, Анжела, что в случае твоего согласия картина будет приобретена для музея и ее сможет увидеть весь американский народ.
– Весь американский народ! – повторила Анжела. – Это точно? Ты уверена, Сильви?
– Абсолютно уверена! – торжественным тоном подтвердила Сильви. – Тебе придется попрощаться со своим шедевром, дабы он пересек океан и принес в Новый Свет возвышенное и прекрасное послание. Или ты сама можешь отправиться в Америку вместе со своей картиной – тогда американцам предстанет нечто еще более совершенное, более восхитительное, чем твое полотно. Покупатель предлагает двадцать тысяч фунтов. Тебя ждет слава величайшей художницы современности! Понимаю, тебе трудно проститься со своим творением, но ты поразмыслишь как следует и согласишься.
Сильви рассмеялась от одной только радости за победу
