Наставник во Христе - Мария Корелли
Фабьен Дюсэ, тяжко опиравшийся на костыли, вскинул голову:
– Он увечный вроде меня?
– Нет, дитя, – отвечала сердобольная мадам Пату. – Телом он здоров и бодр. А лицом очень, очень мил.
Фабьен вздохнул. Бабетта шагнула к двери:
– Хочу поглядеть на него! Побегу к монсеньору!
– Бабетта, не смей! Бабетта! – воскликнула мадам Пату.
Но девочка, ловко проскочив мимо своей матушки, взволнованная, в упоении от собственного непокорства, уже распахнула дверь в комнату кардинала, даже не подумав постучать. На пороге она замерла по двум причинам: во-первых, давешняя дерзость сменилась в ней робостью, во-вторых, Мануэль, сидевший со своим покровителем у окна, обернулся и устремил на Бабетту вопрошающий взгляд синих глаз. Сам кардинал поднялся ей навстречу, и маленькая своевольница, найдя в его лице ободрение и ласковость, вдруг задрожала, ибо слезы душили ее.
– Монсеньор… Монсеньор… – лепетала девочка.
– Да, дитя мое, я тебя слушаю, – мягко заговорил кардинал. – Не бойся, скажи, что случилось. Ты, наверное, привела своего друга, о котором рассказывала вчера?
Бабетта поникла головкой. Исподлобья, глазами, полными готовых пролиться слез, она взглянула на кардинала и выдохнула: «Да».
– Вот и хорошо. Я сейчас же к нему спущусь. – Кардинал помедлил, глядя на Мануэля, который, как бы отзываясь на молчаливую просьбу, встал и приблизился к нему. – Иди и ты с нами, Мануэль, – проговорил благочестивый прелат и обратился к Бабетте, опустив ладонь на ее кудрявую макушку: – Видишь, милая, у меня появился еще один маленький друг, также полный печали. Хотя Мануэль не увечен и вполне здоров, он совсем один в этом мире, что для столь юной души очень тяжело. Прояви и к нему сочувствие, какое даришь бедному калеке – своему товарищу по играм.
Однако на Бабетту нашла небывалая робость; больших трудов ей стоило сдерживать слезы, которые подступали к горлу и грозили, пролившись, перерасти в бурные рыдания. Девочка не понимала, что это такое происходит с ней, всегда бойкой и беспечной, и откуда взялась эта болезненная застенчивость. Лицо Мануэля пугало и завораживало Бабетту. «Точно прекрасный ангел, который благовестит Святой Деве на витраже в старой церкви Сен-Маклу!» – с восторгом думала девочка. Заговорить с Мануэлем ей не хватало духу – она лишь украдкой бросала на него взгляды из-под своих длинных, загнутых, мокрых ресниц. Когда же кардинал, взяв ее за руку, повел вниз по лестнице, Бабетта, не в силах удержаться, то и дело косилась назад, ибо следом шел он – гибкий, грациозный, почти невесомый Мануэль, и шаги его были легки и беззвучны. Навстречу этим троим уже спешила, отчаянно жестикулируя, грузная и сконфуженная мадам Пату.
– Сколь прискорбно, монсеньор, – завела она, взывая к кардинальскому снисхождению, – прискорбно и постыдно, что покой вашего преосвященства нарушен, но если бы только вы знали, как упрямы и своенравны эти дети, – о, если бы вы знали о них все, вы пожалели бы их бедных родителей! Вот, изволите видеть, это и есть тот маленький калека; это они его привели к вам, монсеньор! Поистине, без слез и не взглянешь на несчастного, так жестоко он изувечен волей Господней, хотя едва ли Господь был рядом, когда Фабьен, еще совсем кроха, кувырнулся с тачки, которую толкала его матушка, и покорежил свои младенческие косточки. Скорее уж, осмелюсь заметить, дьявол где-то поблизости околачивался, потому как мало, очень мало добра в том, чтоб человеческое существо комком бесполезным да беспомощным сделать, и какая же тут может быть божественная благодать, не правда ли, монсеньор? Живо кланяйся кардиналу! Кланяйся, как умеешь! – распорядилась вдруг мадам Пату, переключив внимание на бедного Фабьена. – Жаль, не успел ты исповедаться и причаститься Святых Даров прежде, чем сей святой человек возложит на тебя свои длани!
Кардинал Бонпре укоризненно воздел руку.
– Дочь моя, прошу, не называйте меня святым, – произнес он без намека на показное самоуничижение, и знакомой тенью подернулся его чистый взор. – Ничто не огорчает меня более, нежели слово «святой», примененное к тому, кто, как я, полон заблуждений и грехов. Я просто старик, чья телесная смерть не за горами, и достоин похвалы только за то, что стремлюсь служить Господу Богу и следовать Его заповедям, хотя, увы, желание своей силой превышает мои возможности. Многое из того, что я хотел бы сделать, недоступно мне по телесной и духовной слабости, и в своих начинаниях я слишком часто терплю неудачи. А теперь подойди ко мне, дитя мое.
Сам перебив свою речь, кардинал склонился над Фабьеном, бережно поднял его вместе с костылями и понес из коридорчика в комнату. Мануэль проскользнул туда первым и замер подле кресла, в которое уселся кардинал. Юные синие глаза так и светились, деликатно очерченная верхняя губа чуть приподнялась в легчайшей улыбке. Фабьен, пребывавший на коленях кардинала и в кольце его объятий, нисколько не робел. Сосредоточенный, полный доверия, он снизу вверх взирал на тонкое, подвижное лицо Феликса Бонпре. Анри и Бабетта, полагая, что свою миссию они выполнили, топтались на пороге, не смея его переступить, а за их спинами внушительная мадам Пату глядела на кардинала, бродяжку Мануэля и калеку Фабьена с трепетом, к которому примешивалось любопытство.
– Бедное мое дитя, – ласково заговорил Феликс Бонпре, – мне бы хотелось, чтобы ты понял, сколь глубоко я тебе сочувствую. Я сделал бы что угодно, лишь бы ты стал крепким, здоровым, счастливым мальчиком. Но не думай, что мне по силам тебя исцелить. Вчера я уже сказал твоим друзьям, что я вовсе не святой вроде тех, о которых ты наверняка читал в книжках; что не умею творить чудеса и что Божественная Благодать не снизошла на меня, как снисходила на более достойных слуг Благословенного нашего Спасителя. Тем не менее я твердо уверен в одном: если Господь увидит, что тебе во благо будут сила и ловкость, Он найдет способ исцелить тебя. Порой болезни и скорби посылаются нам для нашего же блага, порой таким благом становится сама смерть, хотя мы и не сразу это осознаем. На Небесах все будет ясно, и даже наши горести обернутся радостями. Понимаешь ли ты меня, дитя?
– Да, – серьезно прошептал Фабьен, но две крупные слезинки уже блестели в его печальных глазах, ибо в потайном уголке одинокой истерзанной души успела родиться слабенькая надежда на чудесное исцеление – и вот она, едва поманив, улетучилась.
– Очень хорошо, – продолжал Феликс Бонпре ласковым голосом. – А теперь, поскольку преклонить колени тебе будет слишком трудно, ты останешься в моих объятиях. – Кардинал подхватил Фабьена под мышки и устроил его еще удобнее. – Закрой глаза, а руки
