Небытие - Борис Юлианович Поплавский
Днесь над каменным бором судьбы
Развернулся сияющий ветер,
Разлегся утомясь от ходьбы
Царь-зима, самый сильный на свете.
Синеветер сияет в ночи,
Бело море молчит – помолчим.
Мрамор сахарный древесин
Лишь качается как весы.
Лёгкий снег сел на кровлю безмолвно,
Грудью лёг, раздавил, нет трубы.
Всё покрыли стоячие волны
Вод сухих нехорошая пыль.
Сорок дней снеговые дожди
Низвергались сияя над нами
Но не плавает со слонами
Дом надснежный спасенья не жди
Днесь покрыты и горы и тропы
Непрестанным блестящим потоком
Спят сыпучие воды зимы
Раздаются под телом безмолвно
В снежном море утопленник мир
Неподвижно плывёт и условно
1926
34. L`ange de La Mélancolie
Осень – девушка в серой чалме
Расточает последние грозы
Безнадёжность поёт на земле
Собирая стеклянные розы
Голубые кресты облаков
Прилетают по воздуху с моря
И всплывают от странного горя
В горожанах сердца моряков
И туда под обрывом усатым
Желтовато сползает река
И клубясь над общественным садом
Возвращаются влажно века
И во сне проливаясь из кадки
Дождь шумит по листве золотой
В ресторане где тень акробатки
Возникает на сцене пустой
И тогда в пароксизме печали
В истеричном припадке дождя
Разрываются воздуха шали;
Сожаленья, мечты и года!
Безнадёжно хмелея и рея
Души падших от пуль ледяных
Видят флаги восходят на реи
Слышат странные выстрелы-сны
Но хрустальные руки из мрака
Простираются тонущих дев
Прокажённые с крыши барака
Машут красные кости воздев
И Христос в неразглаженных брюках
Что-то кратко кричит на дожде
Но огромные мёртвые звуки
Заглушают слетевших к воде
Страшный голос знакомый ликует
И на красных слоновых ногах
Оглушительно ангел танцует
В окровавленных облаках
И тотчас уроняя калошу
И безумно предчувствуя свет
Улетает в своём макинтоше
Опозоривший землю атлет
Он растёт точно дым орудийный
Точно пушечный выстрел цветёт
(А внизу головой лошадиной
Важно ржёт Сатана-идиот)
И кружась по оранжевым волнам
Убегает фуражка туда
Где к луне подымается в полночь
Изумрудная дева вода.
Paris 1926. X
35. Омелия Первая
Александру Гингеру
Как трудно быть поэтом в этом мире
Где всё поэзия и места нет стихам
Оркестра сладкий рёв стотрубый гам
Пробить ли треньканьем усатой лиры
Смотри в лесу гуляет Аполлон
Раскланиваясь с дамами во фраке
И бог Зефир несёт одеколон
Распространяет поцелуй во мраке
Венера в Институте красоты
Прикладывает пояс к толстым девам
А Марс в приёмной страшной высоты
Жуёт сигару над звонком и делом
Меркурий нынче ко всему пригож
Он строит чает и не отвечает
И только бог Амур стрелу как нож
По-прежнему в прохожего вонзает
Так воздадим же чудаку хвалу
Последнему не на стезе порядка
Но ах пробив навозную халву
Сердца цветут как огурцы на грядках
3 января 1926
36. «Так я живу последний из людей…»
Так я живу последний из людей
Отрезанный от верха и от низа
О посредине полон весь идей
Как тот маляр забытый на карнизе
<И сложную> систему наших бед
Отсюда зрю по линии трамвая
И смерть предовкушая свой обед
Сидит внизу я так подозреваю
Садятся птицы на носки мои
Меня за грязный камень принимая
И думают он дурака ломает
Почто труба не испускает дым
Почто губа что терпит снов окурок
Не подымается углами как усы
И нос к чему лиловые носы
И волос впрямь чалма как бишь у турок
Но я проворно ногу заношу
На воздух он совсем не уступает
Я двигаюсь гуляю и вишу
Как странно что так все не поступают
А ниже на десяток этажей
В кружок друзей сошлись городовые
И девушки им только бы глазей
Недопустимо вытянувши выю
Как будто голова лежит с ногой
И тулово поодаль до свиданья
Я по верхам дерев иду нагой
Как тот жених на первое свиданье
1926
37. «Никуда не уйти от страданья…»
Никуда не уйти от страданья
Нету выхода выхода нет
Как в заложенном наглухо зданьи
Ходишь ты одиночка-атлет
Бесконечно растёт возмущенье
И опять убывает как свет
И уже не мечтает о мщеньи
Опрокинутый в вечер атлет
Кучеряво ерошится словом
Или просто умильно молчит
В восхищеньи и в галстуке новом
В грубой музыке улицы спит
И опять поднимается море
По ступеням как малый с письмом
А гитара взревает “amore”
И плывёт на закат кверху дном
1926
38. «Ночь прошла походкою самоубийцы…»
Не рассуждал велосипед пурги
Слегка кружился по аэродрому
Как будто он к бессрочной каторге
Прикован был и убегал с ядром
Какая честь стоять глотая снег
В усиленном питании нуждаясь
Летят солдаты белые извне
И умирают здесь нагромождаясь
<1926>
39. «Ночь прошла походкою самоубийцы…»
