Александра Маринина - Ад

Охваченный внезапно накатившей нежностью, он подхватил маленькую Юлю на руки, подбросил в воздух, заставив завизжать от страха и восторга, подбежал вместе с ней, толкая перед собой инвалидное кресло, к сыну, который, медленно переставляя костыли, продолжал двигаться вперед. Подбежал, поставил Юлю на землю и… остановился. Чего он хотел? Зачем побежал? Схватить в охапку ребенка-инвалида, напугав его, оторвав от сосредоточенно выполняемого упражнения? Порыв угас так же неожиданно, как и появился. Но вместо него в душе Родислава появилось ощущение мягкого пушистого счастья. Он стоял перед Денисом, буквально в двух шагах, видел его серьезные и одновременно горящие веселым азартом глаза, его плотно сжатые губы, и понимал, что его сын – настоящий боец. А маленькая, стоящая рядом девочка Юленька – настоящая боевая подруга. Эта парочка далеко пойдет.

– Дениска! – позвала Юля, становясь на шаг позади Родислава. – Дойди до меня, это будет как раз метр после третьего дерева. Давай же!

Она протянула руки, словно призывая мальчика к себе. Это было так трогательно, что у Родислава ком в горле встал.

– Ты устал? – заботливо спросила Юля, не опуская рук.

– Устал, – пропыхтел Денис. – Ужасно.

– Не дойдешь?

– Дойду. Я все равно дойду.

И он дошел, с последним шагом почти упав на руки Родиславу. Мальчика усадили в кресло, закрепили сзади костыли и пошли вдоль бульвара.

– Пап, а можно мне провести Интернет? – спросил Денис осторожно.

– Я же приносил тебе программу, – удивился Родислав. – Она что, не работает?

– Работает, но приходится через телефонную розетку включаться, а мама ругается, потому что никто дозвониться не может и сама она никому не может позвонить. Ей заказчики звонят, а у нас все время занято. Я подумал, может быть… как-нибудь…

– Конечно, сынок, – горячо откликнулся Родислав. – Я завтра же куплю вам мобильный телефон. Ты сможешь подключаться к Интернету, а звонить в это время будете по мобильнику. Только как же ты будешь пользоваться компьютером, если мама все время его занимает?

– А я ночью. Ночью же мама не работает, она спит. И Дашка тоже спит. Зато я никому не буду мешать. И потом, мама компьютер не все время занимает, так что я и днем буду им пользоваться, если она не работает. Честно-честно! Я тогда смогу много интересного прочитать, и в библиотеку ходить не надо.

«Нужно купить второй компьютер, – думал Родислав, возвращаясь домой. – И сделать в Лизиной квартире ремонт. Там все уже сыплется, потолок весь в протечках, оконные рамы покосились, из них страшно дует, обои ободраны, пол черт знает какой. Но самое главное – надо обязательно расширить дверные проемы, чтобы Дениска мог свободно проезжать. Только разве можно давать Лизе такие деньги в руки? Даже если она согласится делать ремонт, надо, чтобы кто-нибудь этим занимался и за все расплачивался. Лиза сама все деньги на ветер пустит, или опять запьет, или в какие-нибудь акции вложит, или в банк положит под большие проценты, а банк прогорит, потому что где большие проценты – там гарантированное банкротство, это понятно любому человеку, мало-мальски знакомому с экономикой. А уж с нашей-то экономикой – тем более. Я поговорю с Любой, посоветуюсь с ней, как быть с ремонтом, как его организовать, чтобы деньги не пропали. И мебель нужно купить Лизе, ну куда это годится: она работает, а ребенку негде уроки делать».

Восьмидесятилетие стало для старика Головина еще одним переломным моментом. В течение первого года после юбилея ни Люба, ни тем более Тамара ничего особенного не заметили, отец по-прежнему сам себя обслуживал и прекрасно управлялся с домашними делами, и хотя Люба дважды в неделю приезжала, закупала продукты и готовила еду на несколько дней, с такими мелочами, как поход за хлебом или свежим творогом, у Николая Дмитриевича проблем не было. Он ежедневно ходил на прогулку, по утрам делал зарядку и постоянно смотрел новости по всем телеканалам.

И только летом 1997 года вдруг засбоил. Люба, как обычно, позвонила отцу вечером, вернувшись с работы.

– Расскажи, чем ты сегодня занимался, – попросила она, готовясь выслушать подробный рассказ.

Но ее ожидания не оправдались, рассказ Головина оказался неожиданно коротким, и в нем не было упоминания ни о прогулке, ни о походе в магазин или в парикмахерскую – Николай Дмитриевич тщательно следил за тем, чтобы хорошо выглядеть, и регулярно стригся.

– Разве ты сегодня не выходил? – на всякий случай уточнила Люба.

– Нет, Любочка, я дома был.

– Почему? Сегодня такая хорошая погода…

– Куда мне выходить? Я уже старый, Любочка, а там холодно, ветер дует.

– Папа, ну где ты нашел холод? На дворе июнь. Да, немного прохладно сегодня, но ты мог бы надеть куртку или плащ. С каких это пор ты стал бояться ветра? И никакой ты не старый, – пыталась она переубедить отца.

– Нет, деточка, – упрямился Николай Дмитриевич, – мне это не по силам и не по возрасту. Я уж лучше дома посижу.

– Что случилось, папа? – нахмурилась Люба. – Еще вчера ты гулял и ходил за хлебом, позавчера ты был в поликлинике, а сегодня вдруг заявляешь, что ты старый и выход из дома тебе не по силам. Что произошло? Ты заболел?

– Я здоров, насколько это вообще возможно в моем возрасте, – сдержанно ответил Головин. – Но возраст-то у меня сама знаешь какой… Мне давно уже в могилу пора.

– Папа! Что ты такое говоришь? Ты еще проживешь…

– Три дня назад Евгений Лебедев умер, – грустно произнес отец. – А сегодня в новостях сообщили, что умер Окуджава. А они оба ведь были моложе меня. Зажился я, Любочка, подзадержался на этом свете. Видно, и мне уже пора.

– Прекрати, – рассердилась Люба. – Даже слушать не хочу. Что за глупости?

Но отец не стал вступать в дискуссию, а вместо этого пустился в воспоминания о том, как смотрел спектакль «Холстомер», когда Большой драматический театр из Ленинграда приезжал в Москву на гастроли, и какой потрясающий был в этом спектакле Евгений Лебедев, и как жаль, что такого великого актера больше нет. Вспоминал он и Булата Окуджаву, и его стихи и песни, мода на которые началась еще в шестидесятые годы.

– Андрюша Бегорский подарил вам с Родькой его пластинку на свадьбу, помнишь?

Люба мысленно ахнула. Ну и память у ее отца! А ведь действительно, был такой подарок.

– Папочка, с твоей памятью надо мемуары писать, а не к похоронам готовиться, – пошутила она. – Ты в отличной форме и сам это понимаешь.

Но все уговоры оказались бесполезными. Почему-то именно после этих двух последовавших друг за другом смертей Николай Дмитриевич начал резко сдавать, перестал выходить из дома и стал считать себя по-настоящему старым. Люба боролась с этим, как ей казалось, капризом почти месяц, после чего начала ежедневно навещать отца и водить его на прогулку. Через две недели, прожитые в таком режиме, она поняла, что совершенно запустила собственный дом, на который у нее просто не оставалось времени, и поставила перед отцом вопрос о совместном проживании.

– Папа, нам надо съехаться, – твердо сказала она, приведя однажды отца из поликлиники. – Я не могу ездить к тебе на другой конец города каждый день, а если я не буду приезжать, ты так и осядешь дома, даже к врачу не сходишь, даже свежего хлеба и молока не купишь. Это не дело.

– Я не собираюсь переезжать к тебе, – решительно отказался Головин. – У вас и так места нет.

– Но есть Колина комната…

– А что будет, когда он вернется? – возразил отец. – Он же не навсегда уехал в эту свою заграницу, контракт закончится, и он приедет. Где мы будем тесниться? Нет, нет и нет.

– Ну хорошо, можно же обменять две наши квартиры на большую, из четырех или даже пяти комнат, и всем найдется место. Ты не можешь жить один.

– Могу, – упрямился он. – Я прекрасно живу один вот уже много лет. Ты будешь приезжать, как раньше, и достаточно. Из этой квартиры я никуда не двинусь, здесь умерла моя мама, твоя бабушка, здесь мы жили с Зиночкой, и здесь я умру.

– Но я не могу приезжать к тебе каждый день, – объясняла Люба. – У меня есть семья, и она нуждается в заботе и уходе. Я просто ничего не успеваю.

Отец надулся.

– Конечно, – проворчал он, – я всем в тягость, я всем мешаю. Лучше бы мне скорее умереть.

– Папа!

Николай Дмитриевич отвернулся и смахнул старческую слезу. У Любы сжалось сердце. Ну как, как оставлять его одного? Такого жалкого, такого старого, такого беспомощного и одинокого. Но нельзя же забросить из-за этого мужа и дочь! Или можно?

– Когда ты приедешь? – спросил Николай Дмитриевич, провожая дочь до двери. – Завтра?

И столько мольбы, столько страха было в его глазах, что Люба чуть не разрыдалась.

– Завтра, – кивнула она. – Я обязательно приеду завтра. Не скучай.

Вернувшись домой, она позвонила Тамаре.

– Я не знаю, что делать, – пожаловалась Люба. – Папа категорически не хочет съезжаться с нами. Но он уже не может жить один. Вбил себе в голову, что он уже совсем старый, перестал гулять, ходить в магазин, в поликлинику. Если так будет продолжаться, он очень быстро ослабеет и действительно состарится. Я пробовала ездить к нему каждый день, но…