Искатель, 2010 №3 - Данил Корецкий
Воин молча кивнул. Гильгамеш повернулся к старухе:
— Веди, женщина.
Бабка засеменила по коридору, то и дело боязливо оглядываясь, словно испытывая суеверный ужас перед вождем. Рабы пыхтящей потной вереницей следовали сзади. Привратница вывела Гильгамеша во внутренний дворик с неглубоким бассейном, окруженным высаженными вдоль стен тюльпанами. Изгибаясь дряхлым телом, прошамкала:
— Подожди здесь, о владыка! Я сообщу богине о тебе.
Гильгамеш опустился на разогретый солнцем керамический край бассейна. Рабы выстроились поодаль в неровную шеренгу, поставили корзины перед собой. Вождь ждал, лениво озираясь вокруг. Тишина, стоявшая во дворе, успокоительно действовала на него. Тревоги уходили, разум становился ясен и безмятежен. Слабый шум лепестков, волнуемых редкими порывами горячего степного ветра, настраивал Гильгамеша на мирный лад. Он думал о грядущем урожае, о закупке кедра для храма Инанны, о расширении пристани, о других повседневных заботах. Надвигающаяся война перестала тревожить его. На какой-то миг он словно выпал из внешнего мира и наслаждался отдохновением, безучастный ко всему вокруг. Затем появилась старуха и проскрипела:
— Богиня готова принять тебя, господин.
Она провела его в просторную светлую комнату, сплошь разрисованную змеями. Гильгамеш заметил изображения безобидных светло-коричневых ужей, страшных серых кобр, огромных бурых питонов, крохотных зеленых гадюк и еще множества разных ползучих. Змеи были повсюду. Они раскрывали пасти, сворачивались кольцами, переплетались телами; их золотые и серебряные подобия свешивались с потолка; возле стен стояли мраморные женщины-змеи с раздвоенными чешуйчатыми хвостами вместо ног, а в углах комнаты шипящими клубками копошились живые гады, ядовито переливаясь красками. Часть противоположной стены закрывала леопардовая шкура — там был вход в соседнее помещение. Гильгамеш слегка оробел. Он приказал рабам сложить подарки в середине комнаты, уселся на циновку и замер в томительном ожидании.
Выскочившие из-за шкуры девушки подхватили корзинки и бесшумно упорхнули обратно. Прошло несколько мгновений, затем шкура вновь затопорщилась, пошла буграми, и к Гильгамешу выплыла Энхедуанна. Она неслышно ступила в комнату, мягко опустилась на пол в двух шагах от него и уперлась взглядом в его глаза. Вождь почувствовал настороженность и усталость в ее взоре. Волосы богини, уложенные в аккуратное черное каре и обсыпанные лепестками цветов, отчего-то казались похожими на первозданную бездну Апсу; в ушах сотнями блесток отсвечивали тяжелые золотые серьги с драгоценными самоцветами; глаза, окруженные глубокими тенями, сверкали подобно каплям воды в лучах солнца, а густо напомаженные губы походили на два окровавленных лезвия. Гильгамеш ощутил, как по спине его бегут мурашки. Непроницаемый взгляд богини холодил его душу, заставлял учащенно биться сердце. Даже солнце, казалось, померкло, уступив место мрачному величию Нанше.
— Что привело тебя сюда, о владыка Урука? — спросила Энхедуанна высоким чистым голосом. — Желаешь ли ты найти здесь утешение или ищешь ответы на свои вопросы? А может, демоны ночи преследуют тебя? Ответь мне, открой свои мысли небожительнице Нанше.
— Видение было мне, о милосердная сестра матери Инанны, — глухо ответил Гильгамеш, не сводя взора с пронзительных глаз прорицательницы. — Оно вселило в меня беспокойство. Объясни мне его, о госпожа сновидений, ибо разум мой смятен, а уши не могут отличить, что есть правда, а что — ложь.
— Расскажи мне о своем видении, Гильгамеш, — попросила богиня. — Быть может, я внесу успокоение в твою душу.
Вождь на мгновение опустил глаза, потер вспотевшие ладони о колени. Воспоминание о видении болью кольнуло его печень, тревогой прожгло живот. Говорить о нем было неприятно, как неприятно было признаваться в собственной трусости. Молнией сверкнула мысль: «Может, Забаба пугал меня? Придя сюда, я лишь выдаю свой страх». Но уже спустя мгновение пришла решимость — рассказать богине все без утайки, и будь что будет. Какая-то обреченность напала на него. С непостижимым для себя хладнокровием он поведал прорицательнице обо всем, что видел в святилище. Голос его был бесстрастен, ни одна жилка не дрогнула на лице, пока он описывал богине свое видение. Закончив рассказ, он сомкнул губы и с суровой непреклонностью посмотрел на прорицательницу. Лик его выражал готовность принять любую правду, сколь бы тяжела она ни была. Богиня сидела, не произнося ни звука. Потом сказала:
— Видение твое было тебе послано в назидание. Объяснить его будет непросто. Отдохни в покоях моих рабов, внук Солнца, я вскоре призову тебя.
Гильгамеш поднялся и медленно вышел из комнаты, с трудом переставляя затекшие ноги. Привратница семенила перед ним, лебезя и заискивая, бормотала что-то заботливо-успокоительное, гримасничала, комкая иссохшее лицо. Гильгамеш шел за ней, ни о чем не думая, ничего не слыша. Краем глаза, обрывком сознания он замечал какие-то перекошенные от напряжения лица, какие-то предупредительные руки, открывавшие перед ним двери, какие-то отдаленные голоса, мужские и женские, похожие на перекличку бестелесных духов. Все это проплывало перед ним, не оставляя ни малейшего следа в памяти. Наконец старуха привела его в небольшую, богато обставленную комнату, и он очнулся от забытья.
— Побудь здесь, господин. Богиня скоро даст тебе ответ, — произнесла бабка, согнувшись в низком поклоне.
Она убралась, шаркая потрепанными сандалиями, а на смену ей явилось несколько рабов, выставивших перед Гильгамешем изысканные яства и окуривших помещение ароматным дымом. Потом рабов сменили два музыканта с лютней и барабаном и певец в короткой набедренной повязке. У певца были подведены глаза, волосы заплетены в толстую косу. Музыканты расположились по углам, певец уселся посредине, скрестил ноги и почтительно осведомился:
— Угодно ли будет господину выслушать несколько песен?
Гильгамеш смерил его хмурым взглядом, потом неохотно ответил:
— Угодно...
— О чем хочет услышать господин? — еще более почтительно спросил певец. — О богах, о героях, о демонах подземного мира?
Гильгамеш поднял кубок с сикерой.
— Развесели меня, певец, — рассеянно ответил он. — Изгони печаль из моей души.
Певец немного подумал, обернулся к музыкантам, пошептался с ними и снова поклонился Гильгамешу:
— Господин, я спою тебе песню, которую услышал на севере от торговцев древесиной и медью. Ее поют тамошние жители, обращаясь к владыке небес Ану. Я надеюсь, что эта песня развеет твою тоску.
По его знаку музыканты грянули что-то торжественное, певец заголосил:
О верховный вседержитель,
Тверди с небом сотворитель,
Созидатель бела света,
Утвердивший час рассвета!
Ты скрепил основы мира,
Ты исторгнул свет из тьмы!
К Господу взываем мы,
Пусть же громче звучит лира...
Гильгамеш яростно ахнул кубком о пол. Сикера расплескалась, капли ее попали на голые ноги певца. Тот осекся.
— Господину не нравится моя песня? — пролепетал он.
— Я просил развеселить меня, а не напоминать о небожителях, — прорычал вождь, с ненавистью глядя на
