Искатель, 2010 №3 - Данил Корецкий
Ур-Нин испуганно выбежал из комнаты. Музыканты продолжали отчаянно наяривать плясовую. Откуда ни возьмись, в комнате появились две полуобнаженные акробатки. Похотливо извиваясь, они закружились вокруг Гильгамеша, гибкие, как пантеры, и прекрасные, как лани. Охваченный звериным влечением, вождь сорвал с одной из них короткую юбку, швырнул рабыню на пол. Девушка ахнула, больно ударившись спиной. Гильгамеш потянул с себя одежду, в сладострастном ослеплении навалился на акробатку, обхватил ее тонкое тело и блаженно заурчал. Рядом продолжала изгибаться в танце вторая рабыня; музыканты, вконец обезумев, играли свой бешеный мотив, а Гильгамеш, рыча от возбуждения, возил по полу окаменевшее в судороге тело акробатки и чувствовал, как темная злая сила, захлестнувшая его утром и подвигнувшая расправиться с Лузиной, вновь подчиняет себе его мысли и чувства. Ему хотелось крушить и убивать, хотелось ощутить вкус крови на губах, хотелось, чтобы люди в страхе ползали у его ног, а он играючи разбивал им головы медной булавой.
Девушка перестала шевелиться. Закатив глаза, она лежала под ним бездыханным трупом. Гильгамеш потерял к ней интерес. Он поднялся и плотоядно посмотрел на вторую акробатку. Музыканты оборвали мелодию, побросали свои инструменты и выскочили в коридор. Рабыня остановилась и отступила к стене. Гильгамеш медленно приблизился к ней, словно голодный лев к загнанной косуле. С животным хрипом он прижал акробатку к стене, схватил за край юбки, но вдруг некая сила потянула его обратно, заставив взвыть от бешенства. Он забился в чьих-то неразъемных объятиях, вперив вожделеющий взгляд в вытаращенные глаза рабыни.
— Слуги! Воины! — заорал он исступленно. — Ко мне! Убейте всех в этом доме. Вырежьте им печени, окропите их кровью алтари!..
Ругательства полились из его уст; грязные, непристойные, они извергались, словно поток нечистот из помойного корыта. Ему было горько и унизительно ощущать свою беспомощность. Он, внук Солнца, не может получить желаемого в собственном городе! Кто этот дерзкий, что осмелился бросить ему вызов?
— Богиня готова дать тебе ответ, повелитель, — произнес ему в ухо спокойный голос, обдав его нос запахом недоваренного лука.
Этот голос отрезвил его. Гильгамеш сразу обмяк и перестал сопротивляться. Безумие, слепая ярость оставили его, сменившись опустошением. Казалось, будто тяжелая пелена сползла с его глаз. Он озирался, не узнавая комнаты. Он видел распростертое тело танцовщицы, лежавшее перед ним с бесстыдно раскинутыми ногами, видел ее подругу, вжавшуюся в стену, глотающую частые слезы, видел храмовых стражников, заглядывающих в дверной проем, но все это не вязалось у него с реальностью. В остывающем сознании мелькали какие-то образы, голоса, звуки. Гильгамеш медленно опустился на циновку и закрыл глаза руками.
— Я сейчас выйду к богине, — глухо промолвил он.
В коридоре негромко заговорили чьи-то голоса, затем послышался топот ног. Стражники вынесли беспамятную рабыню, оставив вождя наедине с его мыслями. Гильгамеш хмуро огляделся, полный самых мрачных предчувствий. «Богиня отомстит мне, — подумал он. — Она не простит кощунства». Смежив веки, он зашептал про себя молитву Инанне и медленно упал на спину.
Когда вождь вышел из комнаты, взгляд его был спокоен, брови сомкнуты в резком изгибе.
— Веди меня к богине, старуха, — сурово приказал он склонившейся привратнице.
Бочком-бочком, словно опасаясь удара в спину, старуха повела его переходами храма. Она то и дело оглядывалась, омерзительно улыбаясь слюнявой беззубой улыбкой, и как будто спрашивала: «Ну что, натешился? Больше не будешь буянить?» Гильгамеш следовал за ней, набухая свирепостью, делая вид, что не замечает этого липкого взгляда.
Прорицательница ждала его. Едва он вошел в змеиную комнату, она тягуче выгнула спину и произнесла, слегка покачиваясь в такт словам:
— Боги открыли мне смысл твоего видения, повелитель Урука. Но прежде я требую от тебя ответа за те бесчинства, что ты устроил в моем доме.
— Демон Ала закрыл мне глаза и уши, — угрюмо ответил Гильгамеш. — Слова богов не достигали моего разума. Демон Тиу овладел моим рассудком. Он принуждал меня совершать злое.
— Оправдания не помогут тебе. Ты обесчестил священное место, надругавшись над его служителями.
— Я заслужил твой гнев, богиня. Скажи, чем мне искупить вину?
— Дом мой находится в небрежении. Пришли сюда работников обмазать стены и прочистить колодец. Пусть они также обновят амбар и стойла для скота. Еще пришли девять коров и тридцать коз, дабы мои слуги не страдали от голода. Если ты выполнишь это, гнев мой уйдет.
— Я сделаю, как ты просишь, Нанше.
Прорицательница удовлетворенно покачала головой.
— А теперь слушай, что хотели сказать тебе боги, посылая видение. Горестный облик твоего отца — это предчувствие твоей судьбы, если не будешь ты следовать слову богов и уступишь город Инанны грязному воинству Забабы. Рассыпавшееся в прах тело его — это пепел твоей души, спаленной огненным дыханием бога войны. Подобно тому, как ветер носит его по свету, превращая в пыль память о людях и странах, так развеет он и твою славу, если покоришься ты Акке. Пылающий город за твоей спиной — это Урук, преданный его повелителем и обреченный на уничтожение. А рыдающая женщина на пристани — это сама Инанна, увидевшая гибель своего чада. Понятны ли тебе мои слова, Гильгамеш?
— Понятны, о мудрейшая из богинь.
Казалось, крылья выросли на спине Гильгамеша. Он легко вскочил на ноги и провозгласил:
— Отныне глаза мои открыты для истины. С чистой душой я вступаю на эту стезю. За твои пророчества, о ясноокая, я пришлю тебе двадцать коров и пятьдесят коз. И пусть никогда более ни ты, ни твои слуги не знают нужды.
Прорицательница томно прикрыла ресницы. Губы ее тронула улыбка. Вождь радостно вздохнул и вышел из комнаты.
—...И потому я, Гильгамеш, богопомазанный повелитель сего места, во имя Дна и Инанны обращаюсь к вам, жители Урука: встаньте стеной на защиту своих домов и угодий! Не дайте свершиться злодеянию, за которое вас проклянут ваши потомки. Отразите натиск Киша, дабы пролилось на вас изобилие всех плодов земных, а души ваши по смерти телесной нашли достойное упокоение в чертогах благословенной Эрешкигаль.
Гильгамеш замолчал. Он стоял на высокой каменной площадке, облаченный в тяжелый воинский доспех, а перед ним колыхалось шумливое людское море. Весь Урук был здесь: богатые купцы с разряженными женами и пропыленные камнетесы в грязных фартуках, осанистые служители храмов в валикообразных париках и взъерошенные писаря с тонкими заостренными палочками за ушами, почерневшие от солнца дубильщики кожи и мелкие лавочники с корзинами за спинами. Между ними шныряли какие-то темные личности с гнилым оскалом на небритых лицах, ходили площадные девки, призывно покачивая бедрами. Люди самых разных
