Искатель, 2010 №3 - Данил Корецкий

— Раз... развеселить? — заикаясь, повторил певец.

— Да. Отогнать демонов страха, тоски и уныния. Неужели ты слишком глуп, чтобы понять это?

— Я з-знаю веселые песни, господин, — торопливо уверил его певец. — Я м-могу спеть тебе их.

— Так отчего же не поешь?

— Господин, я всего лишь презренный смертный. Как могу я исполнять задорные песни в обители, полной величавости и целомудрия? Гнев Нанше страшит меня.

— Вздор, — отрезал Гильгамеш, одним глотком опорожняя кубок, предупредительно поданный ему рабом. — Разве не для того существуют певцы, чтобы нести людям утешение? Давай делай свое дело, или, клянусь боевой сетью Нинурты, я размозжу тебе голову кувшином.

Певец искательно улыбнулся и произнес:

— Господин, я исполню тебе песню, которую поют наши крестьяне, возвращаясь с полей. Пусть дух твой преисполнится тем же ликованием, какое испытывают они, собирая урожай для твоих закромов.

Он бросил несколько слов музыкантам, и те заиграли что-то легкое. Певец загорланил, хлопая себя ладонями по ляжкам и присвистывая:

Шагает бык, блестят бока,

И труд вершит он на века.

Корми царя и царский дом,

Трудись, трудись, Энлиля сын,

Черноголовых господин!

Пройду без хитрости в душе

Я к матушке моей Нанше.

Я с поля соберу росу

И ей напиться принесу.

И будет волею судеб

Готов взращенный мною хлеб.

Селянин! Вволю ешь и пей!

Недаром мне кричал: «Эгей!» —

И понукал к труду меня

С зари и до заката дня.

И догоняет он быка

И с ним вступает в разговор:

— Моя работа нелегка, —

Промолвил бык, — но до сих пор

На морде шерсть моя густа,

Спина, как в юности, чиста.

Так объясни мне выбор свой.

Ты несмышленыш глупый мой.

Когда-то под твоим ярмом

Во имя сытости земли

Мы плуг тяжелый волокли.

Весь день у неба на виду

Плетьми хозяин Эмкиду[17]

Благословляет нас к труду.

Бык — земледельцу, не спеша:

— Поля благие орошай,

Пусть даже не падут дожди,

Земля для нас зерно родит.

Эгей! Живей

Быка гони,

Святое поле борони

И у Энлиля на виду

Веди святую борозду.

И бог Нинурта, наш пастух,

Поднимет добрым пивом дух[18].

— Эхей! — воскликнул Гильгамеш. — Клянусь всеми демонами, эта песня мне по вкусу. Ты развеял мою печаль, певец. Но не останавливайся, а то вновь рассердишь меня.

Он схватил третий кубок и с жадностью приник к нему. Певец озабоченно посмотрел на стремительно пустеющий кувшин. Облизнув губы, он робко поинтересовался:

— Не желает ли господин отгадать загадку?

— Загадку? — нахмурился Гильгамеш. — Я не люблю загадок. Но если она окажется под стать твоей песне, я награжу тебя. Говори.

Певец поежился, тревожно следя за рабом, наливавшим вождю очередной кубок. Под едва слышное бренчание лютни он проблеял:

Пастушок говорит:

«Ри-ди-ик, ри-ди-ик».

Гребешочком прыг да скок,

Шейкою блеснул — и шмыг,

За хохлушкою бежит...

— Знаю, знаю, — радостно завопил Гильгамеш. — Это петух.

— Верно, господин.

— Во имя Ануннаков, ты отвлек меня от горестных дум! Как зовут тебя, певец?

— Ур-Нин, повелитель.

— Ур-Нин, я дарю тебе медную подставку. Инанна да хранит тебя! Гильгамеш обернулся, шаря вокруг себя рукой, потом хлопнул себя по лбу:

— Ах да! Ведь я же в доме Нанше. Ничего, ты подождешь меня у двери, и мы вместе поедем в Дом неба.

Ур-Нин пал ниц и произнес, не поднимая головы:

— Слава о твоих благодеяниях гремит во всех частях света, господин.

Гильгамеш отпил из кубка и задумчиво промолвил:

— Спой мне еще что-нибудь, Ур-Нин.

Певец подмигнул музыкантам. Вскочив на ноги, он зачеканил, сопровождая каждое свое слово замысловатыми телодвижениями:

Голова как мотыга, а зубы как гребень,

Кости как ель, а хвост — словно стебель,

Плащу Думузи подобен желудок,

А жало как гвоздь — не коснись, будет худо!

В руки возьмешь — его кожа гладка,

Рыбина эта — мечта рыбака.

Ур-Нин остановился, разгоряченно глядя на вождя.

— Ну и что это такое? — недовольно спросил Гильгамеш. — Мотыги, гвозди... Что все это значит?

— Это загадка, повелитель, — испуганно ответил певец.

— Вижу, что загадка, — пробурчал вождь. — Да больно уж мудрена. Глупую загадку ты мне загадал, Ур-Нин. Ничего не понятно.

— Глупую, господин, — покорно согласился певец.

— Вот-вот. Ты за кого меня принимаешь? Я тебе не пьянчуга из харчевни. Слышишь меня?

— Слышу, господин.

— Вот так. И слушай. Ничего я в твоей паршивой загадке не уразумел. Что это: жало, плащ Думузи? Как такое может быть?

— Это скат, господин.

— Что? Какой еще скат? Разве скат такой? — Гильгамеш распалился, лицо его пошло пятнами. — Где у ската гребень, а? Почему молчишь?

— Это только сравнение, господин, — пробормотал певец севшим голосом.

— Что? Ты смеешь мне перечить? Напрасно я подарил тебе подставку. Ведешь себя как скотина. Я тебе доверял, а ты? Отвечай!

— Я могу спеть тебе еще одну песню, повелитель, — торопливо пролепетал Ур-Нин, понурив голову.

— Дались тебе эти песни, — проворчал Гильгамеш. — Ты что же, задобрить меня хочешь?

— Я знаю песню про великий город Урук.

— Про Урук? — повторил вождь. — Про Урук — это хорошо. — Гильгамеш, прищурившись, оглядел комнату. Ему показалось, что она наполнилась легкой дымкой; очертания смазывались, повсюду шныряли какие-то зыбкие тени. Все звуки доносились словно сквозь толстое полотно. Он потер глаза, встряхнул головой. — Давай... про Урук, — медленно выговорил он, с трудом ворочая языком.

Музыканты вновь грянули что-то торжественное. Ур-Нин оглушительно завопил:

О город! Лик твой внушает страх!

Стены ужас сеют в богах!

За ними — гул и воинов кличи,

Улицы — сеть, ловушка для дичи,

Пусть только враг подступиться рискнет,

Он в западню прямиком попадет...

— Да, в западню! — неожиданно рявкнул Гильгамеш, срываясь с места. — В западню, не будь я внук Солнца!

Из опрокинутого светильника полилось дорогое масло. Музыканты замерли. Оцепенев от ужаса, они наблюдали, как вождь обвел всех мутным взором, усмехнулся чему-то, затем смачно плюнул на раскрашенный пол.

— Ну, чего замолчали, отродье гиены?

Потеряв головы от страха, музыканты заиграли что-то лихое и разнузданное. У Гильгамеша взбурлила кровь, ноги сами пошли в пляс.

— Вот так! Оп-ля! Ай да