Искатель, 2010 №5 - Валерий Алексеевич Цуркан
— Виноват.
— Конечно, виноваты. Хотя картина не столь удручающая, как можно было ожидать. Я смажу рубцы, и через день-два от них следа не останется.
— Спасибо, — сказал Горбунов, подставляя исполосованные физалией плечи.
Миссис Риггс обработала раны гелем, потом присыпала их чем-то вроде талька и разрешила Горбунову одеться.
— Вы хотели прогуляться. У вас есть такая возможность. Мисс Эля ждет вас в саду. Я провожу вас.
— А я? — вскинулся Говард.
— А вы отдыхайте. Больше спите, вам это на пользу. Если что-нибудь понадобится, дайте знать Бонни. Это...
Говард едва не ляпнул: «Я знаю, кто это».
—...ваш стюард. Он не слишком разговорчив и не слишком красив, зато исполнителен.
— Как скажете, — склонил голову Говард. — Вам виднее, что кому лучше.
— Мне льстит ваша покорность, — сказала миссис Риггс. — Я тронута.
Говард не торопился поднимать голову. Он не хотел, чтобы женщина увидела его глаза, потому что покорности в них не было.
Глава 3
От двери Андрей подмигнул Баро. Тот многозначительно приподнял бровь.
— Пойдемте, — сказала миссис Риггс.
Андрей отвесил галантный полупоклон:
— Только после вас.
Так они и прошли по коридору — гуськом: миссис Риггс, покачивая бедрами; за ней, с дипломатическим отставанием на полшага, Андрей; замыкал процессию шмыгающий носом Бонни.
У входных дверей гном оставил их одних. Солнце ударило по глазам. Андрей остановился и развел руки:
— Красота!
— Нам тоже нравится, — кивнула доктор.
Они обогнули гостевой дом. Направо убегала дорога, ведущая к ангарам и взлетно-посадочной полосе. Слева была площадка с угловатой скульптурой, скамейками и оградой у обрыва. Однако не это место здесь называлось садом — они направились к вилле. Но миновали и ее.
— Сюда.
Миссис Риггс ступила на тропинку, которая, поплутав среди деревьев, вывела их на поляну, в центре которой с десяток кресел прятались под разноцветными пляжными зонтиками. Вдоль опушки тянулись аккуратно подстриженные шпалеры кустов, усыпанные маленькими розовыми цветами. Андрею отчего-то подумалось, что поляна эта напоминает ринг для боев без правил, где на радость алчущим крови зрителям выясняют отношения современные гладиаторы. А с кем ему предстоит тут сразиться?
— Землячок! — окликнула его Эля. — Давай сюда.
Андрей хотел сказать пару ласковых миссис Риггс, мол, без нее он наверняка заплутал бы в этих джунглях, но проводница уже покинула поляну — в проходе между кустами мелькнуло ее платье. Видимо, его сдали с рук на руки, а на Фуфу доктор вполне могла положиться.
Голова Фуфы, повязанная платком, покоилась на спинке кресла. Глаза были устремлены на Андрея.
— Привет, — сказал Андрей.
Фуфа не ответил. Полулежавшая в кресле-шезлонге Злато-власка, вновь облаченная в минималистский купальник, отсалютовала новоприбывшему стаканом:
— Располагайся.
Андрей сел, но откидываться на спинку не стал, чтобы не беспокоить лишний раз рубцы от «поцелуев» физалии. Шезлонг был низким, сетчатая ткань на алюминиевой раме — слишком мягкой, так что его неприкрытые шортами колени оказались в опасной близости от подбородка.
— Выпить хочешь?
Эля была нетрезва. Не так, как вчера, так еще не вечер.
— Не откажусь.
— У нас самообслуживание.
Пришлось встать и подойти к переносной стойке, напоминающей этажерку. Чего здесь только не было! На любой вкус. И для любой стадии опьянения. Андрей выбрал ямайский ром. Налил немного, добавил содовой. Из пластикового контейнера выудил несколько кубиков льда. Выжал в стакан половинку лимона. Снова сел, по-восточному скрестил ноги, чтобы обезопасить лицо от коленей, и сделал глоток:
— Самое то.
— А еще русский, — осудила Эля. — Ром против водки — ничто.
— Разве это водка? — Андрей с пренебрежением посмотрел на бутылку с пестрой этикеткой и англоязычной надписью. — Если бы нашего розлива, на худой конец финская, а эту муру пусть аборигены лакают.
Он не боялся опростоволоситься — бутылка была полна.
— Хотела прищучить — и не удалось. — Эля произнесла это таким тоном, что было ясно: она рада, что Андрей выдержал испытание. — Наш человек. Твое здоровье!
— Взаимно.
— Сам-то откуда?
— Из Питера.
— Из самого?
— Что ни на есть.
Эля пояснила:
— Иной скажет — москвич, а начнешь расспрашивать — окажется, что из Клина или Дмитрова. С другой стороны, русские за границей все земляки. Будь ты хоть из Ростова, хоть из Читы. А в Питере я бывала, красивый город. Летом особенно.
— В белые ночи, — кивнул Андрей.
— Не застала я их. Приехала, а они уж кончились.
— Они каждый год бывают.
— В гости, что ли, зовешь?
— Приезжай. Милости просим.
Эля помрачнела:
— Не зови — не приеду.
— А что так?
— Должок за мной, Андрюша. Мне в Россию дорожка заказана. А ты давно оттуда?
— Три месяца с гаком.
— А велик ли гак?
— Велик. Соскучился уже.
— И я скучаю. Знаешь, как скучаю? — На глаза Эли навернулись слезы. — Не знаешь. Вон, Фуфа знает. Я, когда уезжала, ведь не думала, что надолго, думала, отсижусь за бугром — и назад. А потом встретила на Брайте[10] парня, я его по Твери знала, он и рассказал: ищут меня по-прежнему, и стоит мне в России показаться, как тут же братки подстрелят или менты повяжут.
Андрей подумал, стоит ли расспрашивать Златовласку о ее жизненных перипетиях, и решил, что торопиться не надо: пожелает — сама скажет, нет — ее дело. У каждого есть скелет в шкафу, но не каждый готов выставить его на всеобщее обозрение.
Девушка наклонилась к Андрею так резко, что ее грудь чуть не выскочила из чашек бюстгальтера:
— Хочешь, расскажу?
Фуфа буркнул что-то неразборчивое. Златовласка обернулась:
— Ты мне еще! Сторож! Мне, может, душу излить надо. Мне, может, от этого легче станет. Наш все-таки человек, русский. — Она снова повернулась к Андрею: — Ты ведь русский, да? Ты ведь понимать должен, как нам без родины тяжело. Хоть плачь. — Эля смахнула слезу, вызванную то ли ностальгией, то ли жалостью к себе, такой несчастной. — Мы ведь так устроены: нам там плохо, где мы есть, а как уедем — еще хуже становится. Я в Торжке родилась и все о красивой жизни мечтала, чтобы, значит, с блеском и блестками, с шампанским. А у нас в Торжке чем похвастаешься? Ну, Пушкин проездом был, котлет пожарских в гостинице налопался. Двести лет прошло, а народ все ахает: это ж какие котлеты в Торжке стряпали, если они так Пушкину на живот и сердце легли, что он о том даже запись оставил. И едут, кормятся котлетами этими, причмокивают: да, хороши, прав был Александр Сергеевич. И никто не признается, что ничего особенного в тех котлетах нет. А с чего им особенными быть, когда их из
