Искатель, 2010 №5 - Валерий Алексеевич Цуркан
Эля вылила в рот остатки содержимого, размахнулась и бросила стакан в сторону кустов. Следуя ее примеру, Андрей допил коктейль, однако швыряться посудой не стал.
— Я понимала, что не сегодня, так завтра меня арестуют и предъявят официальное обвинение. Тут-то в моей квартире и появился Тони.
Фуфа уже не сипел, не булькал горлом, но смотрел на девушку с таким отчаянием, словно на его глазах она готовилась совершить самоубийство, а он был не в силах помешать ей.
— Месяца за два до этого нас с ним познакомили. Любовник мой, американец, отправился на вечеринку и меня с собой взял. Сидим мы за столиком, вокруг люди, много людей. И вдруг они расступаются, голоса стихают, и подплывает к нам этакий мачо: белый костюм, розовая рубашка... Волосы черные, будто лаковые. На шее цепь, на цепи крест, на кресте камни, понятно, что драгоценные и дорогие. Американец мой вскакивает, руку тянет, вообще весь такой гладкий становится, до тошноты. А мачо на него не глядит, меня глазами ощупывает. Ощупал и процедил: «Представь меня». Мой аж залоснился: «С удовольствием. Познакомься, Эльвира, синьор Антонио Галлардо Родригес».
Андрей приподнялся, чувствуя, как грубая ткань шортов царапает кожу на бедрах, и поставил стакан на столик рядом с баром-этажеркой. Значит, не Элеонора, не Эльмира и не Электра. Красивое имя — Эльвира.
Девушка между тем продолжала:
— Я руку протянула. Ты бы видел, как он к ней приложился! Спросил разрешения присесть — и сел. Мой американец рдел, как маков цвет, стул ему подвинул, будто официант какой. Родригес это как должное воспринял. Нет, не так... — Эля щелкнула пальцами, словно это должно было помочь ей в поисках подходящего определения. — Не как должное. Спутника моего он вообще не замечал. В тот момент для него существовала только я! Это было видно по тому, как он на меня смотрел. А глаза у него были красивые, бездонные, с желтыми искорками в карих зрачках. Я еще подумала, что такие глаза, наверное, у гипнотизеров бывают.
— И тигров, — добавил Андрей.
Эля будто и не услышала.
— Но обаять меня он не пытался или своей воле подчинить. Он восхищался искренне! Мой американец раз-другой что-то вякнул, но мы на него даже не взглянули. Задело его это, румянцем покрылся, а на скулах, напротив, белые пятна проступили. Встал он и сказал, что пойдет пропустит стаканчик у стойки. Когда отошел, Родригес спросил: «Вы его любите, Эльвира?» Я отвечаю: «Называйте меня Эля, синьор Родригес». — «Так любите или нет?» — «Зачем вам это?» — «Мне бы хотелось знать». — «В таком случае я буду вынуждена сказать вам правду. Вы не против?» — «Говорите». — «Дело в том, синьор Родригес, что шлюхи любят за деньги. Но я — честная шлюха и сохраняю верность клиенту до тех пор, пока устраиваю его. Если это не любовь — мое тело и моя верность, — тогда скажите, что это». Он головой покачал: «Это не любовь, Эля. Но я понимаю, о чем вы. И, уважая вас, я не предлагаю деньги, хотя мог бы устроить вам жизнь куда достойнее той, которую вы влачите с этим позером. Однако если вы когда-нибудь надумаете покинуть этого янки, я к вашим услугам. Кстати, для друзей я Тони, и с этой минуты вы в числе моих друзей». — «Спасибо, Тони. Такое предложение дорогого стоит, но пока...» — «Я вас не тороплю. А теперь, с вашего позволения, я вас покину». Родригес встал, толпа снова расступилась, и он ушел. Так мы познакомились.
Эля посмотрела на бар-этажерку, вероятно, прикидывая, не вооружиться ли ей очередным стаканом и решила повременить. Ей было жалко прерываться, это лишь поначалу она не избегала пауз — до тех пор, пока собственный рассказ не увлек ее, не захватил, не околдовал. Она неслась под гору и не могла остановиться. И не хотела.
Так бывает, когда человек долго копит в себе мысли, чувства, шлифует бесконечным повторением слова, превращая их в повествование, достойное записи, публикации, внимания читателей и гонорара. И уж если ему дарует Всевышний возможность излить душу, он не упустит этот шанс.
Андрей знал, что это такое — выговориться, как упиваются этим по-настоящему одинокие люди. От Сашки знал. А еще Андрей знал, что человеку нельзя в этом мешать, грешно. Он вспомнил, как подумал о девушке в том смысле, что ей бы романы писать — детективные, с сентиментальным душком, и ему стало стыдно за свою иронию. Она не всегда уместна, ирония. Иногда за нее хочется дать в морду.
— Я ждала ареста, но вместо полицейских на пороге моей квартиры появился Тони. Меня не удивило, что ему известен мой адрес. Я бы скорее удивилась, если бы он не знал его. Он от порога сообщил, что три часа назад прилетел на Багамы, два часа назад узнал о смерти американца, час назад имел разговор со следователем, после которого тут же отправился ко мне. «Янки давят, — сказал он. — В полиции твердо решили повесить на тебя убийство. К тому же они выяснили, что ты русская». Я не поняла: «Ну и что, у меня же панамский паспорт». Тони скривил губы: «Нет ничего подозрительнее панамского паспорта. Они глубоко копают. Они послали в Россию запрос с твоей фотографией, не числится ли там чего за тобой. Числится?» — «Да, наверное, но я ни в чем не виновата». Тони успокоил меня: «Я не буду спрашивать, что именно. Я хочу помочь. Тебе надо бежать. Немедленно». — «Куда? И как?» — «Доверься мне. И собирайся, времени мало». Я выпалила: «Но я не одна». — «У тебя есть дети?» — «У меня есть Фуфа». — «Тебе так дорог этот урод?»
Фуфа просипел что-то неразборчивое. Эля протянула руку и похлопала его по колену:
— Ну, Фуфочка, успокойся. Ты же не красавец, так ведь? Так чего обижаться? В общем, я сказала Родригесу, что или Фуфа едет со мной, или, спасибо, конечно, но... Тони
