Побег из Собибора - Ричард Рашке
Я не был уверен, придёт ли Давид. Том звонил ему уже пять или шесть раз, он обещал, но не приходил. Это была наша последняя попытка. Я хотел поговорить с ним, потому что в Собиборе Давид работал в вагонной команде.
Он пришёл вовремя. Коренастый, очевидно физически очень крепкий в молодости, сейчас передо мной сидел седой, крайне осторожно держащийся человек. Давид был одним из всего нескольких тысяч остававшихся в Польше евреев. До войны их жило там три миллиона. Недавно его сотрудники, когда узнали, что он еврей, шантажом и угрозами принудили его к преждевременному выходу на пенсию. Он никому не рассказывал о том, что был в Собиборе, и согласился встретиться со мной только при условии, что я не назову в книге его настоящее имя.
«Почему ты не уехал из Польши?» — спросил Том.
«Слишком поздно. Я одинокий. Я бы не нашёл работы и был бы обузой для кого угодно».
Давид очень хотел помочь мне, но у него была плохая память. В отличие от других уцелевших узников, он никогда не давал показаний музею Яд Вашем в Иерусалиме или Польской Комиссии по Расследованию Военных Преступлений. Он не вёл дневника и не беседовал с представителями прессы.
Давид рассказал, что ещё утром 14 октября он понял, что в Собиборе что-то должно случиться. В лагере чувствовалось напряжение. И когда Саша Печерский произнёс свою речь и толпа побежала к главным воротам, он был морально готов к этому. Вместе с ещё одним евреем из вагонной команды по кличке Беленький они пролезли через забор недалеко от того места, через которое выбрался Тойви. Но потом они потеряли основную группу и, побродив по лесу, вышли к полотну железной дороги.
Давид засмеялся. «Мы были такие глупые, что просто пошли по рельсам в сторону Хелма, моего родного города», — сказал он.
Они добрались туда ещё до рассвета. И, одетые в свои синие комбинезоны, которые носили все члены вагонной команды, перейдя мост через приток Буга, вошли в город. «Это было невероятно, — со смехом сказал Давид. — На мосту не было никакой охраны. Наверное немцам не могло прийти в голову, что два еврея окажутся такими безмозглыми, что прямо в лагерной одежде, по железнодорожным путям, через мост смогут войти в город».
Они сумели разыскать друзей, которые прятали их в течение нескольких дней, а потом переправили к партизанам. Давид воевал в этом отряде до прихода Красной Армии. Беленький погиб в одном из боёв с немцами.
«Как назывался твой отряд?» — спросил я.
Давид помедлил. «Левые».
«Что значит «левые»?
«Просто левые. Назови это так».
Его страх и нежелание сказать название партизанского отряда было ещё одним напоминанием того, что мы находимся в стране коммунистического блока, где страх был составной частью образа жизни. Давид был в коммунистическом партизанском отряде, после войны вступил в партию и подвизался на работе в государственном бюрократическом аппарате. Он объяснил, что многие уцелевшие узники лагерей видели в этом единственную альтернативу того, что их не будут притеснять, как евреев. Теперь, через тридцать восемь лет он сидел передо мной, изгнанный с работы коммунистами-антисемитами, изгой, без друзей и почти без средств к существованию. Он поиграл в коммунизм и проиграл.
До войны Давид работал на стройках. Нацисты отобрали его и десяток других каменщиков, чтобы во время перерыва в разгрузке поездов строить арсенал и бараки в Северном лагере. Он также строил бордель для украинских охранников, расположенный за железнодорожной станцией. Он рассказал, что оттуда было довольно легко убежать, потому что их сторожили только два украинца, которые всегда были пьяными. «Но мы никогда не решились на это», — смущённо добавил он.
Я спросил, что ему больше всего запомнилось из периода работы в вагонной команде. «Один поезд я не забуду до конца своей жизни, — ответил Давид. — Там не было живых людей, а многие трупы уже совсем разложились. Войдя в вагон, я ухватился за чью-то руку, надеясь вытянуть за неё всё тело умершего. Но рука легко оторвалась от туловища». Он рассказал об этом совершенно спокойным голосом, как будто этот ужас не имел к нему отношения и извинился за то, что не может вспомнить других подробностей.
*
Мы с Томом прогуливались по восстановленной Варшаве, которую немцы сравняли с землёй во время тяжёлых боёв осенью 1944 года. Против них воевали тогда около сорока тысяч бойцов Армии Крайовой, из которых оружие было не более чем у десяти процентов. Красная Армия спокойно стояла в десяти километрах от Варшавы и наблюдала за этой бойней. Только когда она закончилась, русские танки пересекли Вислу и погнали немцев на запад.
Мало кому известно, что в рядах Армии Крайовой сражались около тысячи евреев, хотя её руководство не пошевелило пальцем, чтобы помочь евреям Варшавского гетто во время их восстания весной 1943 года.
Мы устроились в открытом кафе на выложенной булыжником площади Старого города. На одном углу художники рисовали и продавали свои картины, на другом старый слепой музыкант играл на аккордеоне народные песни. На его шее висел плакат «Я был ранен в рядах Армии Крайовой, боровшейся за свободную Польшу». Рядом наигрывал свои мелодии цыганский квартет, один из членов которого, придерживая скрипку щекой, левой рукой выпрашивал у прохожих злотые.
Мы ели мороженое. Я задавал Тому вопросы и записывал его ответы на лежавшей рядом салфетке. Том вспомнил, что друг его детства Роман (католик из Избицы, который прятал его после ранения) живёт совсем рядом. И мы решили навестить его без предупреждения.
Вначале Роман не узнал Тома. Но когда разглядел, радостно улыбнулся и расцеловал в обе щёки. Жена Романа накрыла стол и поставила помидоры, хлеб, баночку импортных сардин и, конечно, водку. Мы проболтали несколько часов.
Когда Тойви пришёл к Роману с застрявшей в челюсти пулей, отец Романа согласился прятать его в течение двух недель. Он сказал, что более длительный срок был бы слишком рискованным для всей семьи. Проблемой было также достать для Тома противовоспалительные лекарства. В аптеке их не давали без рецепта, а ни один доктор не стал бы его выписывать, не осмотрев пациента. В конце концов, перетряхнув все свои запасы, отец Романа нашёл нужные средства, и воспаление удалось остановить.
Тойви сказал Роману и его отцу, что его ранили украинские партизань. История выглядела правдоподобной и они особенно не расспрашивали его о подробностях. Только много лет спустя Том рассказал Роману, что произошло на самом деле, и как Боярский пытался убить его,
