Побег из Собибора - Ричард Рашке
Теперь, за водкой, они снова заговорили об этом. «Ты должен был тогда рассказать нам про Боярского, — горячился Роман. — Армия Крайова строго наказала бы его».
«У Боярского было много родственников, — не соглашался Том. — Кто-нибудь из них отомстил бы за это и выдал бы меня немцам».
«Возможно, ты и прав, — кивнул Роман. — Армия Крайова не стала бы ссориться с Боярским, потому что ты еврей».
Роман рассказал нам об одном человеке из Избицы, который был там главой церковного совета. Когда нацисты объявили, что убийство еврея не считается преступлением, этот глубоко верующий католик убил сотни евреев, в том числе женщин и детей. Хотя правительство в изгнании предупреждало о смертной казни любому поляку, который будет замешан в убийстве, шантажировании или выдаче евреев немцам, Армия Крайова не трогала этого человека. «Потому что он не убил ни одного поляка» — объяснил Роман.
Он напомнил Тому, как тот готов был взяться за любую работу, чтобы его только прятали от немцев и кормили.
«Что ты умеешь делать?», — спросил его тогда Роман.
«Я могу починить всё что угодно», — похвастался Том.
«Часы?»
«Запросто».
Роман подозревал, что Тойви не знает, чем отличается часовая пружина от отвёртки, но тем не менее принёс ему в амбар старые часы. Тойви разобрал их, но собрать обратно, конечно, не смог.
Теперь в варшавской квартире они оба весело смеялись над этим эпизодом их жизни. «Мне пришлось тогда прятать часы от отца и дать тебе по затылку, — сказал Роман. — А ружьё помнишь?».
Для того чтобы продержать Тойви в амбаре больше обещанных отцом двух недель, Роман принёс ему старую ржавую винтовку. Как хороший актёр, Роман изобразил нам тогдашний диалог:
«А винтовку ты сможешь починить?» И, подражая Тойви, ответил за него: «Вот винтовку починю с закрытыми глазами». Тойви разобрал винтовку на части, но и её постигла та же участь, что и часы. Оба опять рассмеялись, и мы налили ещё по рюмке водки.
А потом разговор перешёл на сегодняшнее положение в Польше. Роман рассказал, что его жена потратила свой двухнедельный отпуск на стояние в очередях. Она очень гордилась, что ей удалось купить две больших коробки стирального порошка.
«Польша в безнадёжном положении, — сказал он. Нечего делать и некому жаловаться. Слава богу, что у нас нет маленьких детей. Иначе я был бы просто в отчаянии».
Я подумал о том, как причудливо поворачиваются людские судьбы. Тридцать восемь лет назад Том был как загнанный олень в разгаре охотничьего сезона, а Роман был свободным. Теперь Том был преуспевающим бизнесменом, а Роман узником в стране, которую он любил, и режим которой он ненавидел.
Перед тем, как мы распрощались, Том дал Роману дорогой по местным понятиям подарок — упаковку из десяти пачек сигарет.
*
По дороге в Избицу мы остановились в Люблине. Здесь родилась мать Тома, здесь он работал после того, как город освободили русские, здесь был убит польскими националистами Леон Фельдгендлер.
Мы вошли во двор одного из домов старого еврейского гетто, когда-то окружённого воздвигнутой немцами стеной. Том показал мне на балкон второго этажа и на стену, которая ещё сохранила следы пуль.
«Вот это квартира Фельдгендлера», — сказал он, как будто герой Собибора ещё продолжал в ней жить. Это было горько. Духовный лидер несчастных и измученных узников, Фельдгендлер вдохнул в них надежду и сумел их объединить. А когда всё уже было позади — страх, боль, побег, скитание по лесам и, наконец, свобода — его застрелили в центре Люблина, в его собственном доме, ненавидящие евреев поляки.
На балкон вышла женщина и смотрела, как я делаю фотографии. «Вы из люблинской газеты?» — спросила она Тома. «Нет, — ответил он. — Мы из варшавской газеты».
Том настроился на философский лад. Он сказал мне, что несмотря на всё, что произошло с ним — убийство брата, которого он обожал, смерть родителей и истребление евреев Избицы — он всё ещё любит Польшу. «Я чувствую себя здесь лучше, чем в Америке».
Я не мог понять его. Стоя здесь, под балконом Фельдгендлера, я ненавидел Польшу. Я не мог понять людей, которые убивали, предавали и грабили евреев. Мне было трудно определить различие между хорошими поляками и плохими, понять, где проявлялся героизм, а где желание просто пережить эту войну, даже если это требовало продать еврея нацистам за килограмм сахара. Я ненавидел даже ту польскую женщину, которая жила теперь в квартире Фельдгендлера. А ведь польские евреи не были моим народом.
Мы вышли со двора и остановились около двух ласточек, которые, казалось, играли на земле у ворот. Когда мы присмотрелись, то увидели, что это не игра. Одна из птиц была ранена, а другая яростно клевала её и выдёргивала из неё перья. «Вот так и в жизни, — сказал Том. — Сильные клюют слабых. Когда люди видят, что кто-то находится в несчастном положении, они не упускают случая поживиться на этом».
Мы прошли мимо католической церкви. «Я не знаю, как люди могут верить в эти истории про Бога, — продолжал Том. — Ведь если бы Бог был, он бы не позволил, чтобы такие вещи могли произойти».
«Какие вещи?» — спросил я.
«Собибор! Я вижу всё с точки зрения Собибора. Две дерущиеся птицы напоминают мне Собибор. Проходя мимо церкви, я думаю о Собиборе. Бессознательно Собибор стал моей точкой отсчёта».
Мы выехали из Люблина и снова направились в сторону Избицы. Том спросил меня, хотел бы я посмотреть Майданек. «Нацисты не успели взорвать его перед приходом русских, объяснил он. — Ты увидишь лагерь в таком виде, каким он был сразу после немцев. Я знаю. Я был там через три часа после их бегства. Кругом лежали горы трупов. Тела убитых ещё горели в печах».
Майданек простирался от дороги на полтора километра в ровное открытое поле. Если бы не двухметровый, с несколькими рядами колючей проволоки забор, его можно было бы принять за большой детский лагерь с ровными рядами совершенно одинаковых деревянных бараков и сторожевыми вышками, похожими на игрушечные домики на сваях.
Том впал в такое нервное состояние, каким раньше я его никогда не видел.
«Мы остановимся здесь сейчас или на обратном пути?» — спросил я. Он не ответил.
Проскочив через главные ворота Майданека, он выехал на дорогу, идущую параллельно забору и свернул на парковочную площадку около крематория. Затормозил, сдал назад и снова выехал на дорогу.
«Мы не будем останавливаться?»
Том не ответил.
«Сторожевые вышки и заборы здесь такие же, как в
