Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Клава отличалась бережливостью. Бережливой, под стать Ольге, она была и позже, став уже врачом. Менее бережлива из них Маша, ныне склонная просто к расточительству. Потому ли, что быстрей разбогатела? Нет, это характер. И философия. Ее обычная шутка: «Меньше богатства — легче помирать». Иногда она пугает меня своей щедростью: готова раздать всё.
В сорок пятом возвратился Николай, за год фронта — три ранения, в последний раз — тяжелое, в голову. Хлопот у юной хозяйки прибавилось. Николай слеп,— это сестер очень пугало. Слеп до тех пор, пока ему не удалили раненый глаз. Лишь после этого он стал понемногу приходить в себя.
Как ни трудно жилось Клаве, но была у нее радость учеба. И светлая мечта — учиться дальше.
В первый послевоенный год она стала студенткой Гомельского медицинского училища — того, которое за два года до войны окончила Маша (тогда оно называлось техникумом).
В 1946-1947 годах даже мы с Машей — учитель и фельдшер — жили так, что на столе не каждый день был хлеб — тогдашний, с примесями бульбы, ячневой и овсяной муки,— по существу, с мякиной, потому что просевали эту муку не на сито, а на самое редкое решето. Кстати, на паек иногда давали не муку, а зерно, его нужно было смолоть. Мололи на самодельных жерновах, потому что настоящая мельница была, кажется, только в Грабовке или Терюхе. Не понесешь же туда 18 кило овса! Далеко! Да и завозно там.
Эти домашние жернова крутить было очень тяжело. Маше одной не под силу. Ходили вдвоем. Мучительней работы я для себя не знал. Дело не только в трудности. Она оскорбляла меня. Жернова имел не каждый. Дети хозяина ближайшей мельницы были моими учениками. Они смотрели, как учитель обливается потом. Что они думали? И хозяин посмеивался: «Веселей крути, Петрович!» Мне казалось, что от этого моего превращения в мукомола во многом страдал и мой авторитет учителя, и мой авторитет секретаря парторганизации. Но, как говорится, голод — не тетка. Может, сам как-то и перебился бы, но если нечем накормить ребенка — чего не сделаешь!
Что касается питания, то, возможно, Клава и не оказывалась в слишком уж драматических ситуациях: студентам все же выдавались какие-то карточки и в городе они отоваривались более или менее аккуратно. Но помню, как беспокоилась Ольга («Как там Клавочка?»), как делила она и свою зарплату и свой бедный паек почтовика, как хотелось ей накормить одной буханкой хлеба всех. И не только своих близких. Сейчас мне кажется, что это ей удавалось, как Иисусу Христу,— в силу ее любви к людям.
Правда, жизнь налаживалась с необычайной быстротой, я сказал бы, со сказочной — после такой войны, таких разрушений! В декабре 1947 года отменили карточную систему. Цены держались высокие, но купить можно было любые продукты — самые деликатесные. А я стал печататься, получать гонорары. И у нас с Машей появилась возможность помочь Клаве. Старались отблагодарить и Ольгу, но это редко удавалось: ей никогда ничего не было нужно, у нее всегда всего хватало — для себя.
Раньше ее аскетизм я склонен был принимать порой за фанатичность. А сейчас думаю иначе: в нем — смысл ее жизни и, очень даже возможно, самая ее большая радость. В труде. В том, что делала добро людям.
Клава окончила училище с отличием и попала в число «пятипроцентников», имевших право на поступление в институт. Колебалась: вновь надеяться на помощь? На чью? Брат женился, хозяйкой в отцовской хате стала невестка, ждала ребенка. Ребенок — третий — должен был родиться у нас. И, не зная моих заработков, разве могла она рассчитывать на меня и Машу? Значит, снова Ольга?
Но именно Ольга, в первую очередь, а потом уже и мы уговорили Клаву пойти в институт, в медицинский. Не сомневаюсь, будь у Ольги возможность учиться, она выбрала бы себе эту же профессию — фельдшера, акушерки, врача.
Маша тоже мечтала о мединституте. Очень сильно. И наверняка поступила бы, будь там вечернее отделение. В 1951 году, спустя год после поступления Клавы, будучи уже матерью троих детей, Маша успешно сдала экзамены и была зачислена на вечернее отделение пединститута — на факультет литературы и языка. После семи классов и медучилища! И страшно удивлялась, что послевоенные выпускницы средней школы, которые учились вместе с ней, не имея ни детей, ни мужей, не выполняют простейших заданий, еле тянут на тройки.
Сестры учились одержимо. Институтские успехи Маши при таких семейных заботах — трое детей — удивляли моих коллег, и в частности Андрея Макаенка.
Клава жила у нас. В первый год ее учебы, пока мне выделили отдельную квартиру, было тесно: занимали одну квартиру вместе с Кулаковским — по две комнатки-клетушки, у меня шесть душ и у него — шесть душ. Дюжина на 44 квадратных метра. Но жили мы дружно и весело. Правда, с Клавой в этот первый год у нас достало хлопот. Когда приходили гости — молодые шумные писатели, а собирались они часто, приглашенные и неприглашенные, нередко неизвестно чьи — мои или Кулаковского, пили, вкусно ели, спорили, пели, — Клава забивалась в угол на кухню, в ванную и начинала плакать. Машу это печалило; «Ну, чего ты плачешь?» Как-то призналась; «А я о своих думаю. Как они там? Как живут?»
Тогда я не понимал ее, немного злился на ее плаксивость, которая портила настроение и Маше. Сейчас понимаю. Только эгоист, себялюбец, которому не больно за других, с легкостью бросается в достаток — лишь бы ему было хорошо. Клава с детства росла в бедности, в нужде, но, поощряемая прекрасным примером Ольги, привыкла заботиться о близких, о людях вообще. У нас от нее требовалось примириться с определенным контрастом, преодолеть психологический барьер. Она сравнивала жизнь отца, Николая, Ольги, Моти с нашей, и ей становилось обидно за них, она жалела их. Но минул год, и ее «муки совести» кончились — не потому, что она, как говорят, «адаптировалась», нет. Скорее всего, побывав на летних каникулах дома, она увидела, что и там живут уже не так бедно, как жили они в детстве. И деревня богатела. Раны у Николая понемногу зажили, операция по удалению глаза сняла головные боли, и он активно включился в работу — кажется, заведовал в это время колхозной фермой.
При очень сильной занятости учебой, которая просто ошеломляла меня (8-10 часов в институте, в клинике, а после — еще несколько часов над
