Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Клава помогала растить наших детей. Без нее Маше довольно часто пришлось бы пропускать вечерние лекции.
Диплом Клавдия Филатовна получила с отличием. Из нее мог бы выйти ученый — с ее преданностью медицине, с ее любовью к людям. Но я давно заметил, что в науку идут прагматичные женщины, не нашедшие себя в семье, эгоистичные, самолюбивые.
Клава поехала в глубинку — на Могилевщину, в Краснополье. Она дружила с хлопцем, который оканчивал вместе с ней медучилище. Аркадий Светогор хватил лиха в войну: каратели сожгли его сестру, а мать и брата угнали в Австрию. Возвратившись оттуда, мать вскоре умерла. Хорошо, что в Гомеле жила тетка; она помогла сироте стать на ноги. Но и сам Аркадий обладал необычайной силой воли. И его отличала одержимость и в труде, и в учебе. Тут, наверное, сказалась и своеобразная мужская гордость, желание не отстать от девчины! Попытался поступить вместе с Клавой в мединститут — не прошел по конкурсу, учился все ж таки слабее. Работал фельдшером на селе. А на следующий год подался в Гродненский сельскохозяйственный институт.
Когда Клава проходила практику в ординатуре, мы сыграли их свадьбу в нашей квартире, тогда уже довольно просторной. Собралось на свадьбу человек тридцать родственников, однокурсников — немноголюдное было застолье, но непритворно веселое.
Вспоминаю, что Андрей Макаенок, приглашенный в качестве свата, своим остроумием так влюбил в себя двух молодых медичек, что они едва не сцепились друг с дружкой.
Аркадий уже работал в Краснополье агрономом. Это и определило для Клавы направление при распределении выпускников. Она была из тех жен, которые готовы ехать за мужем на край света.
Маша, я, дети наши грустили без нее — всем не хватало человека, с которым за шесть лет сроднились. Когда Клаве пришло время рожать, мы пригласили ее к себе, в Минск. Там, в Краснополье, жилье у них было не ахти какое. Да и вообще при своих спокойней. И ей. И Маше. И Ольге.
Она жила у нас недели три до родов, столько же, наверное, после роддома — уже со своей дочуркой Наташей. Но в заботах о ребенке — может, и для матери даже излишне трепетных — она не забывала и о муже: как он там один? Нужно добираться домой. А добраться нелегко. Наступила весна. По тогдашней дороге от Славгорода до Краснополья не каждый грузовик мог пробиться. А надо ж и младенца довезти.
Приехал отец новорожденной. Договорились, что до Славгорода повезем на моей «Волге» (я только что купил ее, из первой партии). А в Славгород придет колхозный «газик».
На этом эпизоде, который с мужской позиции и издалека может показаться малозначащим, я останавливаюсь подробно потому, что впервые, я, как говорится, воочию увидел страх матери за ребенка.
В ту весну было на редкость большое половодье. До Бобруйска через мощеное шоссе, выбитое, тряское, в нескольких местах перекатывались бурливые потоки. Клава была не из пугливых, а тут, бедняга, прямо дрожала, когда машина входила в эту перекатывающуюся воду. Не оказаться бы в кювете под ее напором!
И еще одна нелегкая проблема вставала: младенца надо было пеленать в сухое. Просились в хаты, заходили в медпункты. Остановились в Дворце — подбежали бабуси: «Батюшка в церкви не крестит — холодно, в своем доме...» Потом, часто проезжая с Наташей-школьницей по этой дороге, я шутил: «Вот тут, Наташа, мы тебя крестили».
На подъезде к Славгороду через неплохую для того времени «варшавку» — целое озеро. Даже грузовики перетаскивал трактор — захлебывались моторы. Шоферы не советовали тащить новенькую «Волгу» — можно порвать, да и кабину зальет.
Клава — в панике:
«Назад!»
«В Минск? Снова 250 километров с ребеночком?» — испугались мы с Аркадием.
«Назад!»
О том, что можно преодолеть «озеро» в кабине грузовика, и слушать не стала. А если нет в Славгороде «газика»? Если тут вода вон как разлилась, то что же там, в пойме Сожа? Море!.. И она имела резон: «газик» в тот день не пробился. Хорошо, что я взял с собой профессионального шофера, один везти не рискнул.
Наступила ночь. Стало труднее проситься в хаты, чтобы перепеленать дитя. В полночь вернулись в Минск.
Спустя недели две-три я отвез их в Могилев, а там областной отдел здравоохранения организовал своему врачу санитарный самолет.
Несладко Клаве жилось в Краснополье. Но самые большие трудности ждали впереди.
Аркадий поступил в аспирантуру Института экономики. Некоторое время жил в Минске один. Но что это за жизнь — муж в столице, жена с маленьким ребенком в Краснополье. Переехала и Клава. Сколько было хлопот с пропиской, с устройством на работу! Не имея в то время еще большого авторитета, я немало походил, чтоб получить разрешение на перевод врача в Минск, немало потратил энергии, чтоб пробить формально-бюрократический заслон: «Не отработала своего срока по назначению».
А квартира! Жить у нас целой семьей — невозможно, своя семья — дай бог. Найти частную с маленьким ребенком — ох как нелегко было! Да и сейчас трудно. Помог мой двоюродный брат Игнат Михайлович. Посоветовал жить у моей тетки, которую я до того даже не знал.
Клава работала участковым врачом. Жили в трудных условиях. Однако и они не помешали Аркадию в аспирантский срок написать диссертацию успешно защититься. Ему предложили должность научного сотрудника в том же Институте экономики. Вскоре дали и квартиру. Позже переехали в лучшую — там же, в микрорайоне Курасовщина, рядом с институтом. Жизнь понемногу налаживалась. Росла Наташа, Рос по службе отец. Клава оставалась все тем же участковым врачом. Ей нравилась эта работа. Ее любили люди,— как чуткого, безотказного человека и как прекрасного знающего специалиста: в диагнозах она ошибалась очень редко. А больные эти качества высоко ценят. Между прочим, лично я верил ей, бывало, больше, нежели иным профессорам, которые консультировали меня. Ее лечение нередко давало более ощутимый эффект. Особенно она умела лечить детей, хоть, правда, ее Наташка болела не меньше, чем другие.
Одним словом, усердие, трудолюбие и мужа и жены были вознаграждены. Жили не в роскоши, но и не хуже других интеллигентов — может быть, даже и тех, кто зарабатывал больше. Была
