Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Живи, трудись, радуйся. Однако... Судьба бывает несправедливо жестокой к добрым людям. Прицепилась к Клаве тяжелая болезнь бронхиальная астма. Причина?.. Перегрузки на работе? Аллергия от лекарств? Года четыре страдала Клава страшно. Ни сама, ни коллеги-врачи, ни профессора, которые учили ее в институте — никто не мог помочь.
После меня мучила совесть: казалось, я мог бы устроить ей более серьезное лечение. Но я понадеялся, что она, врач, лучше знает, что нужно — куда поехать, к кому обратиться. А она, по-видимому, из-за скромности своей не очень настаивала на активном лечении. Все не хватало времени: работа, муж, дочь... Есть у хроников опасная особенность — они привыкают к своей болезни.
26 июня 1975 года. Стояла жара — тяжело дышать. Но в доме — радость. Наташа сдала последний экзамен, в аттестате зрелости — все пятерки, как некогда у матери. Завтра — выпускной вечер. Сколько Хлопот у дочки и матери! (Кстати, Клава шила сама, жизнь научила ее все делать своими руками.) Забот хватило до полуночи — после нелегкого в жару рабочего дня на участке. Где-то уже в двенадцать часов ночи помогла Наташе помыть голову. Горячей воды летом не было. Поставила греть воду и для себя. Присела за кухонным столом отдохнуть. И тут начался приступ. Чтоб остановить его, вдохнула из ингалятора астмапен. И... уронила голову на стол. Закричала Наташа. Влетел на кухню Аркадий. Но что они могли сделать? Пока приехала «скорая», человек умер. Так внезапно! Так нелепо! На сорок шестом году жизни! Самая младшая из большой семьи.
Меня в Минске не было, когда случилась эта трагедия. Проходила Декада белорусской литературы и искусства на Украине. Десять дней яркого, искрящегося праздника дружбы и единства! Нас принимали с украинским размахом и гостеприимством. Нелегко было ездить из города в город — жарища. Нелегко выступать. Но трудности отступали перед радостью встреч.
Почему вдруг Маша решила не сообщать мне, не вызывать на похороны? Берегла? Боялась за мое сердце?
Кстати, Ольги Филатовны тоже не было — мы чуть ли не силой отправили ее подлечиться в санаторий в Друскининкай. За Ольгой утром вылетел наш сын Саша — тоже боялись, что одна не доедет, сомлеет где-нибудь в дороге. Ольга увидела Сашу и поняла: беда. Но, зная о болезни младшей сестры, все-таки не подумала, что несчастье с ней. В такси до Гродно и в самолете держалась мужественно. Сознание потеряла у гроба. Клава — ее двойная любовь — и сестринская, и материнская: она вырастила сироту, отдавая ей и последний кусок, и весь жар материнской любви.
Татьяна, дочь наша, человек высокообразованный, кажется, чуткая душа, как-то спросила: «Почему тетя Оля каждое воскресенье ездит на кладбище?» Машу обидело до слез это непонимание дочери. Маша тоже бывает на могиле сестры почти каждую неделю. Я их понимаю — и Ольгу Филатовну, и жену свою.
Я прилетел на второй день после похорон Клавдии Филатовны. Прилетели мы с Андреем Макаенком первым рейсом. Возбужденный праздником, хлебосольными проводами, я — простить себе не могу! — по виду детей не догадался, что в доме — беда. Сосед мой по дому Иван Науменко, который не попал на самолет, просил передать семье, что он прилетит следующим рейсом. Поэтому я рвался на свою городскую квартиру выполнить поручение. А дети отговаривали и просили сразу же ехать на дачу — они и такси держали. Не знаю, мать им приказала не говорить мне о несчастье в аэропорту, на людях, или сами боялись? Макаенку они сказали, когда получали багаж. И Андрей предложил «нейтральный» вариант: заехать сначала к нему.
От него я позвонил Ядвиге Павловне Науменко. Ее, конечно, удивил мой беззаботный бодрый голос. Она, не подозревая о моем неведении, грустно сказала:
«Это ж надо, такая беда с сестрой Марии Филатовны».
«С какой?»
«Как? Вы не знаете?! Похоронили же вчера Клаву».
Этот неожиданный переход от радостной возбужденности к известию о смерти близкого человека так ошеломил, что, тихо положив трубку, я какое-то время сидел как безумный. Дети и Андрей со страхом смотрели на меня. А потом я истерично зарыдал.
Еще сильнее зарыдал я, увидев Машу. Она держалась мужественно и, как могла, утешала меня. Боялась Маша за Ольгу: она осталась на квартире и стояла на коленях перед траурным портретом сестры, теряла сознание. Звонила Наташа, просила забрать тетю Олю. Наташе, наверное, казалось, что в одиночестве, не видя тяжелых сцен, она быстрее успокоится. Наташа не плакала на людях. Она плакала наедине с собой.
За Наташу тетки боялись. Девочка потеряла интерес к жизни. Чуть уговорили ее поступать в институт. И она — молодчина: месяц спустя после смерти матери успешно выдержала конкурс на очень престижный факультет — архитектурный. Хороший архитектор растет. Сама уже мать: год тому назад родилась маленькая рыженькая Настя. И она дрожит над дочерью так же, как над нею самой дрожала ее мать.
Ольга и Маша благодарны Аркадию за то, что он не привел Наташе мачеху. Они вдвоем заменили ей мать — и тогда, когда она училась в институте, и сейчас, когда она сама — мать и под ее опекой отец и муж. Но стоит только Наташе заболеть — Ольга бросит всё и в любую погоду — в дождь, в жару, в метель — через весь город или из Ждановичей полетит к племяннице. И это всегда меня трогает.
О таком человеке, как Ольга, следовало бы написать роман. Это — давняя моя задума. Отдельные черты ее удивительного характера я отдал другим своим женским образам. Однако на роман все никак не мог выйти. Все «закручивал» сюжеты. А это должна, наверное, быть хроника семейная, без всяких острых конфликтов. Работа, преодоление житейских трудностей, взаимопомощь, честное отношение к людям, к времени, к истории, забота о том, чтобы сеять доброе, вечное. Такие люди создают духовную атмосферу общества. Иногда я сравниваю себя с Ольгой. Почти всегда — не в свою пользу. У меня образование выше. Но всегда ли мотивы моих поступков, самых благородных, столь же искренни и бескорыстны, как у Ольги? Немало в моих поступках было и от эгоизма. Сейчас — меньше. Но еще больше эгоизма в детях наших. Жаль, что никто из них не взял то лучшее, чем отличалась жизнь их матери и тетки. Воспитание? Условия?
А гены где? Нередко и в бедности
