Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Боюсь, что эти мемуарно-дневниковые заметки не помогут, а, наоборот, помешают мне написать задуманный роман-хронику о добрых и трудолюбивых людях.
Между прочим, как бы подытоживая свое творчество, взвешивая сделанное и то, что по разным причинам не удалось осуществить, я с грустью прихожу к выводу: много хороших замыслов не реализовано. Волнующие сюжеты, что неожиданно возникали, но обкладывались в творческий запасник, как правило, вытеснялись потом другими, более актуальными, а то и попросту забывались, выпадали из памяти обстоятельства, ходы, детали. Лет двадцать назад (а может, и больше) я загорелся было написать повесть об армейских разведчиках — по рассказам Николая. Складывался довольно интересный сюжет. Сейчас, даже если б и захотел, я этой вещи не напишу. Зенитчик, я не знаю, какой была жизнь на передовой, как действовали разведчики-пехотинцы. А самые яркие, интересные подробности из рассказов Николая забылись. Сам же он сейчас вспоминает не так эмоционально, более скупо, неохотно. Забыл? Или волнуют другие проблемы? Проблемы детей. И глобальные, мировые. Эти, последние, занимают больше, чем, например, дела в совхозе, хотя сравнительно недавно при встречах главное, о чем он рассказывал,— именно дела в совхозе, в сельсовете. Солдат, инвалид, пенсионер, который, однако, остается селянином, в 60 лет сделался философом и политиком.
Николай — натура в чем-то более простая, а в чем-то, возможно, и более сложная, чем сестры его. Мальцом его, единственного хлопца в семье, пестовала мать. Да, наверное, и отец при всей необычайной сдержанности в проявлении чувств не мог своей лаской не выделять среди детей сына, сын — один, а дочерей — пять.
Безусловно, Ольга, взяв на себя обязанности матери и ответственность за младших, тоже уделяла брату больше внимания. Но тут надо учитывать и доброту сестры, и характер брата. А характер у Коли, рассказывает она, с малых лет был нелегким — хлопец рос упрямым, непослушным, никому не желал подчиняться: ни отцу, ни сестрам, ни учителям. В конце концов — это не исключительный случай, чтоб, например, объяснять его наследственностью, переданной от дедов и родителей. В таком возрасте кто из нас, хлопцев, не слышал наставлений за ту же не послушность. Я писал о себе — каков я был в пятом классе, когда учился в Терюхе.
Коля рано стал курить, лазить по чужим садам, пропускал занятия в школе. Естественно, что учился он далеко не с тем усердием, что Маша и Клава. Поэтому после седьмого класса и пошел в ФЗУ — так назывались нынешние ПТУ. Приобрел профессию электрика. Поехал на работу в Западную Белоруссию, в Лиду. Думаю, что уже там, когда юноша попробовал «радостей» самостоятельной жизни в среде, которая жила по законам старого мира, к нему пришла полная зрелость, явилось понимание ценностей прежней жизни, и характер его вошел в свое естественное русло. Николай, пожалуй, с гневом рассказывает о хозяевах, у которых он снимал уголок, отрывая копейки от ничтожного заработка учащегося, практиканта. Но он всегда с теплотой вспоминает машиниста электростанции, который, наверное, заметил у помощника серьезный интерес к делу, усердие и по-отечески помогал ему освоить почетную профессию электрика-машиниста генератора.
«Хотя молился не нашему богу, а — человек»,— немного наивно характеризовал Николай своего наставника. Тот же машинист, когда пришли немцы, посоветовал комсомольцу быстрее возвращаться к своим, в родные места.
Гомель долго оборонялся. Перейти линию фронта, где разгорелись жестокие бои, было нелегко, и Николай больше месяца добирался из Лиды в Терюху.
Уезжал из дому колючий подросток, а спустя год вернулся взрослый мужчина, многому наученный жизнью и войной.
«Не узнать было Колю»,— рассказывала Ольга. Хозяин! В доме он значил больше, чем отец, который хоть и чувствовал ответственность за детей, но все же оставался как бы посторонним — охотнее блуждал по лесу, чем работал на собственном поле.
Николай пахал, сеял, а главное — бондарничал, что помогло большой семье продержаться в первый год оккупации, когда после фронта, после мачехи, которая прихватила почти все оставшиеся запасы, в каморах и амбаре «гулял ветер». Немного собрали бульбы на колхозном поле. Кротовым выделили самую пустую полосу. Те, кто делил, сказали: «Они при большевиках нажились. Вон, все в науку пошли». Как жили, как учились — это их не интересовало, завидовали, что учились.
Думаю, что только скрытность Филата Азаровича, который (был связан с партизанами, его отцовская предосторожность — не вовлекать детей в опасное дело — помешали Николаю пойти в партизаны. Маша рассказывает, что брат ей, единственной, однажды признался, что ищет партизан — немало поблуждал по лесу. О партизанах говорили много, но в такое большое село, как Терюха, на магистральном шоссе, с полицейским гарнизоном, они не рисковали заходить. Партизаны — отряд А. Д. Рудака — базировались за Сожем, в междуречье. Оттуда во время карательных акций они чаще отступали в партизанскую зону — в Василевичские и Хойникские леса.
Терюха — на самой границе с Украиной, и в недалеких лесах действовали черниговские партизаны. Партизаны, разумеется, не признавали территориального деления. В боевых операциях. Но подпольные райкомы, обкомы вели работу среди населения, как правило, в пределах своих административных единиц. Давал кто-нибудь из организаторов команду, бросал призыв — и такие хлопцы, как Николай, сразу же становились в ряды партизан. Но дело в том, что не до всех могли добраться партизанские «военкоматы» — особенно на первом этапе войны, в 1941-1942 годах: оружия не хватало. А в сентябре 1943 года, когда партизанское движение приобрело всенародный размах, восточные и южные районы Гомельщины были уже освобождены.
При той бдительности, которая воспитывалась до войны, а в войну не без оснований — возобновилась острейшая классовая борьба, и кулаки, антисоветчики пошли в услужение к фашистам! — она еще больше усилилась, можно понять отношение тех, кто воевал с первого дня, к тем, кто в самое опасное для страны время отсиживался дома, пахал землю или — еще хуже — работал на немцев на заводах, на железной дороге и т. д. Не зная всех обстоятельств, всех условий оккупации, я и сам, помню, гневался на тех, кто должен был быть в армии, воевать, но остался в тылу и не пошел в партизаны. На этих эмоциях фронтовиков определенные армейские органы строили политику в отношении мобилизованных на освобожденной территории. Некоторые жестокие командиры (а война делала людей жестокими), сберегая опытных, проверенных бойцов — основную силу будущих боевых успехов части,— бросали необученных, плохо вооруженных новобранцев в самые опасные операции
