Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Это приводило к лишним жертвам, которых можно было избежать. Позже на этот счет был известный приказ Верховного глтвнокомандующего, который устанавливал ответственность за введение в бой необученных, или слабо обученных военному делу людей. Появился приказ, по-видимому, позже сентября 1943 года. В 1944-1945 годах, кргда освобождались западные области Украины и Белоруссии, Прибалтика, мало кто из командиров действовал по принципу: пусть, мол, кровью искупят свою вину перед Родиной. Значит, уже был приказ. Но главное — изменилась психология: пришло понимание, что такое оккупация, научились отличать тех, кто сотрудничал с гитлеровцами, от тех, кто вынужден был где-то работать, чтобы прокормить детей.
Осенью 1943 года на фронтах, которые назывались Белорусскими, положение создалось сложное, тяжелое. Стремительное наступление от Курска и Орла замедлялось — исчерпывались силы. Немцы уцепились за водные рубежи на Днепре и Соже. А наши командиры хотели с ходу опрокинуть их оборону на этих реках. Резервы Ставки шли на юг — для операции по освобождению Киева.
В это бурное время Николая и призвали в армию. Вместе с другими терюшанами, кравцовцами, грабовцами. Еще даже не обмундированных, их бросили на Сож под Терешковичи, за четыре километра от дома. Ниже Лоева нашим частям удалось форсировать Днепр и ворваться в полесские районы. А Сож все еще не могли преодолеть, чтоб отрезать фашистов. Но что характерно: ни разу я не услышал от него обиды, нареканий, что бросили их в атаку необученных. Он, солдат, считал, что иначе и нельзя было: наступающие части обескровились в упорных летних боях, людей не хватало. А Днепр и Сож, считал, перейти надо было обязательно сразу, не дав немцу закрепиться. И «фильтрацию» Николай одобрял, по которой из партизан и таких, как он, еще не подлежавших призыву в 1941 году, образовали особое подразделение. Гордился, что после госпиталя ему оказали высокое доверие — назначили в полковую разведку. Отбирали туда самых ловких, смелых и надежных. Он оправдал это доверие, пройдя от Днепра до Вислы, где ранило так, что в строй он больше не вернулся. И он почти год «воевал» в госпиталях — за жизнь и здоровье свое боролся с помощью врачей. Искренне жалел, что недолго пробыл на фронте — всего год. «Очень уж хотелось дойти до Берлина».
О разведке Николай рассказывал много, но как-то иначе, нежели другие,— а я слышал сотни рассказов. Из рассказов Николая получалось, что разведчики — совсем не те герои, каждая вылазка которых подвиг. Никогда, даже под хорошим градусом, не преувеличивал своих заслуг, не похвалялся. Была в его историях какая-то очень привлекательная простота. Необычная. Под стать, возможно, той, что в «Севастопольских рассказах» Л. Толстого. Поэтому мне и хотелось написать так, как рассказывал Николай. Не написал же, наверное, еще и потому, что чувствовал, насколько они трудны для художественного слова — эти простота и непосредственность. Легче сочинять ситуации и героев.
Несмотря на инвалидность, Николай сразу же по возвращении домой включился в работу — колхозную, домашнюю, хотя тяжелый физический труд угрожал ему слепотой. Только удаление раненого глаза задержало болезненный процесс во втором — хотя осталось в нем зрения процентов 50, не больше. Вести жизнь инвалида этот человек не мог. Женился. Рождались дети, сначала — дочь, за нею — два сына. Старался, чтоб его семья жила не хуже, чем соседские. Помощи не принимал даже от Ольги. Не позволяла мужская гордость. Когда я побогател, Маша иногда что-нибудь подбрасывала, но это принималось опять же не как помощь, а как плата за строительство хаты для Ольги. Отец мой сразу после войны выписал лесу на меня, фронтовика, и поставил сруб: нужна же учителю хата! Но учитель стал писателем, перебрался в столицу. А сруб стоял, и отец несколько раз спрашивал, что с ним делать. Маше пришла в голову хорошая идея: поставить хату в Терюхе для Ольги, чтоб по выходе на пенсию был у нее свой уголок. Перевезти сруб, заготовить недостающие материалы и построить хату взялся Николай. Ему тоже хотелось отблагодарить старшую сестру. Кажется, только рамы заказывал столяру да печника приглашал. Хороший бондарь, он умел держать в руках и плотничий инструмент. При этом важно отметить, что строил он хату, не прерывая работы в колхозе, где в то время не было еще ни нормированного рабочего дня, ни выходных, ни официального отпуска. Трудились, как подсказывала совесть. О совести Филатовича ходили легенды. Так и говорили: «Ну, этот — как отец его Филат». Украсть Николай мог только в одном месте — в лесу. Лесное село ведь, наверное, испокон веку жило по принципу: «Кто в лесу не вор, в доме не хозяин». Спилить дубок на клепку даже за воровство и не считалось. Это было что-то вроде спорта или охоты. Осуждались те, кто подводил лесников. Сруби, но не оставь следов, умей их спрятать — таков закон хозяев. Был. Сейчас и этого не умеют делать: если и крадут, то на машинах, на тракторах, второпях, а потому и следы очевидные остаются. Ведущие к шоссе. А на шоссе уже и не пробуй догонять его. В 50-60-х годах порубки в южных лесах от Гомеля стали сущим бедствием, потому что крали соседи. Приезжали за 200-300 километров. Поди обнаружь, в какой лес нагрянули. Мне рассказывал мой друг лесничий, позднее директор Гомельского лесхоза Н. Н. Полевиков, что лесхоз вынужден был просить свой облисполком, чтобы тот обратился к Черниговскому облисполкому с требованием выставить пост на мосту через Десну. Закрыть дорогу хотя бы пришлым ворам. Кажется, определенный эффект это дало.
Подобных порубщиков терюшане осуждали решительно, равно как и тех, кто мог потащить из государственного склада.
Терюхский колхоз в первое послевоенное время был одним из беднейших в районе. Очень уж бедные песчаные почвы. А удобрений — много ли их было тогда! Одно время фермой (две сотни голов) заведовал тоже инвалид — потерял на войне руку. Но хозяин из него был никудышный: частью сгноил, частью позволил разворовать корма. Скоту угрожал падеж. Обратились к Николаю: возглавь ферму. Отбивался, как мог. Однако уговорили. Работал днем и ночью. Добывал корма, на учете был каждый килограмм. Во всяком случае ферму спас, вывел скотину на весеннюю траву. Когда в середине 50-х годов колхоз преобразовали в совхоз, Николай снова отказывался от должности заведующего фермой, но вынужден был еще несколько лет поработать. Вместе со всеми поднимал хозяйство. В совхозе дела наладились, и сейчас терюхские и кравцовские пески дают неплохой урожай.
Работа на ферме для заведующего начиналась в
