Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Недосыпание, нервные перегрузки сказались на здоровье тяжело раненного человека — возобновились головные боли. Надя — жена Николая, Ольга и Маша сообща заставили его перейтй на более легкую работу,— Николая перевели в кладовщики. Лет пятнадцать проработал на этой «легкой», как считает кое-кто, должности. Только люди, не представляющие себе обязанностей кладовщика в колхозе и совхозе, убеждены в их легкости: мол, знаем это по заводу или стройке, где всего-то дел у него, что выдать инструмент да принять продукцию. Действительно, зимой эта работа и на селе не пыльная, как говорил сам Николай. Но летом, во время уборки хлеба, овощей и плодов! Особенно — в жатву. Нужно принять сотни тонн зерна. Идет оно от комбайнов в разную погоду, разной влажности. Нельзя допустить, чтоб хлеб «сгорел». А сушилка старая, транспортеров вообще нет. Людей не хватает.
Я не однажды наблюдал, что за работа в это время у кладовщика. Кроме большой ответственности — каторжный физический труд. Николай не выпускал лопату из рук — перелопачивал зерно. Сам таскал мешки. В дни пик, когда в поле выходили все комбайны, все машины, поднимал себе на помощь жену, детей, когда они подросли, сестер, когда они приезжали.
Так работал инвалид первой группы, когда по возрасту уже и здоровые мужчины уходят на пенсию. Не бездельничал никогда. Увидел: приезжают на уборку сена шефы-горожане, а работать им нечем. За весну к следующему сенокосу сделал полторы сотни грабель. «Мне директор по два рубля за грабли выписал. Да еще благодарность объявил».
Николай бывает упрямым. Бывает и крутым. Порой он слишком самоуверен. Спорить с ним нелегко. У него свой взгляд на мир, свое понимание ценностей жизни. Над моими учеными рассуждениями, как лучше организовать сельское хозяйство (а это не мое субъективное мнение — оно почерпнуто из книг, подсказано учеными), Николай нередко скептически посмеивался. Меня это порой задевало. Потом я понял, что у человека-практика, у истинного селянина совсем другой взгляд на те проблемы, над которыми ломают голову в РАП0 или ОблАПО. Но, к его чести, Николай никогда не был критиканом. Не охаивал огулом всё в сельском хозяйстве, как некоторые из тех, кто ест хлеб, а не растит его. Он подсказывал «конструктивные ходы» — со своих селянских позиций. Интересно, что поиски этих путей — пожалуй, неосознанно — приводили его нередко в прошлое — к практике первоначальной организации колхозного производства. Но вместе с тем он очень горячо поддержал призыв развивать подсобные хозяйства, выращивать побольше скота.
«Если бы все держали столько свиней, сколько я, мы не знали бы, куда девать мясо».
Желание жены отдохнуть под старость Николай высмеивает. Без коровы не представляет жизни. Выращивает по четыре-пять свиней в год, да каких! Какое сало! И всё это не из-за жадности. Продавать на базаре не умеет и не любит. Отказывается от очевидной выгоды — сдает на мясокомбинат. «Никаких тебе забот: взвесили, выписали счет — иди в бухгалтерию». Салом он обеспечивает всю родню, друзей. Почти каждую зиму — чаще под Новый год — является с тяжелым мешком. Привозит окорок, колбасы, сало. С вокзала на квартиру идет пешком, никакого транспорту не признает.
«Коля! Что мы, сала не можем купить? Из Гомеля везешь!»
«Так то ж купленное, а это свое. Да и не купите вы такого. На Минщине так выращивать не умеют». Радостно от его гордости за плоды своего труда, от «его патриотизма — пусть себе и наивного.
День побудет — собирается в дорогу.
«Да погостил бы хоть...»
«Скучно у вас. Не знаешь, чем заняться».
Это — в столице, при цветном телевизоре, при библиотеке в три тысячи томов. А книги Николай читать любит и, может, читал бы, да подвело зрение: чувствую, боится переутомлять единственный глаз, как, впрочем, и я боюсь, когда остался с одним глазом. Теперь мы с ним друзья по несчастью. Его изувечила война. Меня... Может, литература?
Детей Николай воспитал строго — по-селянски, в труде. Гордится, что все трое — с высшим образованием. «Да ни в одной стране етого нема, чтоб дети мужика, инвалида, так выучились»,— часто слышал я от него. Николай очень уважает людей, которые любят землю. Назначили в совхоз нового директора-агронома. Николай смотрел на него поначалу скептически — слишком уж молодым показался ему М. М. Муравко, чтоб руководить таким хозяйством. Но проявил тот себя настоящим хозяином — и Николай не мог нахвалиться новым директором, словно сыном своим. Приезжаю, только поздороваемся — сразу о Михаиле Михайловиче. И в застолье других тем не признавал, всё переводил на деятельность нового директора. Особенно понравилось Николаю, как Муравко наводил дисциплину, лодырей и пьяниц гонял.
Под старость, когда Николай сдал склад и в осенние, зимние дни скучал без дела, порой и сам прикладывался, но мне говорил: «Нам можно, а вам нельзя — у вас умственная работа. От этой же заразы голова буксует».
Одним словом, и в слабостях своих человек этот оригинален. Человечный, я сказал бы, народный — как герои «Новой земли» Коласа, тот же Михал, например.
Вот — прототипы героев романа-хроники из жизни одной семьи, который мне хотелось написать.
Родословная моих детей — это история двух родов, кланов, которые скрестились в нашем с Марией браке и, таким образом, создали третий род. Каков он? Каким будет его продолжение? Какая судьба ждет наших внуков?
9 июня 1984 года
Почти год спустя, не в хронологическом порядке, я дополняю запись о семье Кротовых — о Николае. Делаю это с глубокой печалью.
Четыре дня тому назад мы были с Машей в городе. Я попросил ее:
— Найди ты, пожалуйста, продолжение родословной. Где о вас — Кротовых. Надо перепечатать на машинке.
Маша возразила:
— Не хочу, чтоб ты обо мне публиковал.
— А там не о тебе. Там — об Ольге, Клаве и Николае.
Сам я в завалах рукописей с большим трудом нахожу то, что нужно. Поиски эти всегда меня раздражают. И жена старается избавить меня от них. Сама она, как правило, все находит легко. В одну минуту она извлекла и эту нужную папку.
На даче я поднялся в мансарду, в кабинет свой, и, открыв папку, стал перечитывать написанное прошлым летом. И — до невероятности удивительное совпадение! Я
