Белое крыло - Анна Дарвага
Габи уже не знал, сколько времени прошло с начала боя. Может быть, полчаса, а может, столетье. Руки и спина не чувствовали усталости, но в голове начало копиться свинцовое безразличие. Безысходность. Это и был настоящий ад – кошмар, который никогда не закончится. Рядом Лекса от скорости своих движений казалась облаком. Вальге черной стрелой прицельно разил нескончаемую дрянь. Калэйи прикрывал их спины, пока его друзья отбивали коварных нападавших. Однако силы зла не кончались, а силы добра начинали выдыхаться.
В один момент Вальге совершил элегантный пируэт, подстрелив шальную каплю и озверелого паука, но не успел увернуться – прямо на грудь ему запрыгнула свирепая колючка. Прежде чем Лекса успела проткнуть тварь, та с омерзительным чмоканьем прогрызла Вальге насквозь.
Глаза у него залились темнотой, волосы в одночасье побелели, лицо стало цвета речной гальки. Он выгнулся, содрогнулся и полетел вниз, как листок бумаги. Калэйи бросился за ним, но дорогу ему преградила разинувшая пасть змея. Судорожно выпалив ей в глотку разряд чар, Последний попытался догнать поверженного друга, но тот на его глазах канул в бушующее пламя, как тысячи других беспомощных мотыльков.
Кажется, Лекса кричала. Калэйи не мог разобрать, потому что она превратилась в вихрь и разрывала в клочья все, что попадалось на пути. Мелькали перед глазами стрелы, сферы, пауки, колючки. Габи раскидывал их, а они снова наползали. Неподалеку испепелял нечисть Константин, Михаил охапками сминал напиравшую пакость и своею десницей оберегал окружающих – ангелов и демонов без разбора.
Бой кипел. Но для Калэйи вдруг что‑то изменилось. Маленький свирепый вихрь замер. Черная змея держала в кольцах Лексу и впивалась ей в шею. Лекса конвульсивно содрогалась, меч выпал из рук и полетел в геенну. На светлые волосы, выбившиеся из-под шлема, брызнула алая кровь. Или яд?
Калэйи ринулся на помощь, но было поздно – Лекса уносилась в кипящую бездну. «Боже, Боже! Это должно прекратиться!» – повторял про себя харамада, продолжая раскидывать атаковавших его врагов. Но ни надежды, ни спасения, казалось, не было. Все, что он видел, – бесконечный бой, кипевший между смертоносными стенами пламени.
Перед глазами мелькнула красная полоса и ударила в левое предплечье. Потом снова – в плечо. После третьего укуса Последний поднял голову. Над ним нависла монструозная алая морда с волосатыми хелицерами. И последний укол – в удобно подставленный лоб.
Паука испепелил подоспевший харамада. Но Габи уже этого не видел. Он летел – вверх или вниз, непонятно. Ему было и легко, и трудно одновременно. Он не мог вздохнуть, не мог стонать. Рев огненной сечи удалялся. Очертания становились размытыми. Накатывала темнота.
И наконец не стало ничего.
Габи очнулся. Все вокруг казалось странным – будто он тонул в густом тумане. Он видел свои руки, но ладони будто залило жидкой белой краской. На нем снова был его молочный хитон. Крылья вернулись – ангел восторженно расправил и сложил их пару раз, чтобы снова ощутить их движение и мягкость.
Куда он попал? Здесь не было ничего, но Габи чувствовал себя хорошо, тепло и спокойно. Так, словно где‑то за пределами этого тумана не бушевал Армагеддон и он не терял друзей, не погиб сам и не проснулся в один момент самым жалким и ненавидимым ангелом во всем горнем мире. Даже в раю не существовало такой безмятежности. Поразмышляв об этом еще немного, Габи стал понимать, где он находится и куда подевались тревоги и печали, горе и сомнения. Кто вернул ему первозданный облик, кто невидимо присутствовал вовне и внутри.
– Адонай… [16] Господин, – прошептал Габи, и окружающая белизна будто улыбнулась и качнула его на невидимых волнах.
Габи заплакал. От переполнявшей его благодарности, счастья и стыда. Вся его жизнь, все мысли и чувства, все поступки и желания собрались на острие одного мгновения и пролились из глаз теплыми слезами. Он вспомнил свои ошибки и достижения, радости и горести, свой путь от начала до последней минуты, которая потерялась на поле сражения. И заплакал еще горше, сокрушаясь, что за ничтожную жизнь ему выпадает такой благой конец.
Габи почувствовал, как его слезы утирают, гладят по волосам, а сердце обволакивает добротой и прощением. Тысячу лет ангел мог бы петь осанну, но не выразил бы и толики того огромного счастья, поселившегося в его душе, которая больше и не принадлежала только ему. Он стал отражением Создателя, тонким узором на его безмерном совершенстве и невыразимом величии.
Когда Габи уже был готов полностью распрощаться с памятью и перестать существовать, перед глазами снова возникла панорама битвы. Кроваво-красная долина и сражающиеся армии. Ангелы и демоны мечут зарницы и молнии, сверкают мечи и летят стрелы, огненные вихри вздымаются над войсками и извергаются вниз смертоносной лавой и серой. Но ничего не помогает. Фаланга за фалангой исчезают воюющие светлые и темные силы в серых клубах Тучи, которая с каждой порцией добычи только жиреет, ширится и расправляет свои клубящиеся валы над идущими на смерть.
– Создатель, – тихо проговорил Габи. – Я не понимаю…
– Ты и не должен, – сказал спокойный голос, который Габи не отличил бы от своего внутреннего. Или от голоса Константина. Или от голоса Вальге. А может, и кого‑то из серафимов.
– Что происходит там? – снова задал вопрос Габи.
– Мне бы хотелось, чтобы вы поменьше спрашивали меня и почаще – себя.
– Но почему ты не вмешиваешься? Ведь это… зло… Оно побеждает.
Голос добродушно рассмеялся:
– Вот еще – ради таких мелочей! Я лучше отправлю тебя завершить все это!
– Меня?
– Почему нет? Ты один – и ты множество. Ты песчинка – и все сонмище сил небес и земли. Потому что ты через меня. С тебя все началось. Как с меня. Тобой все это закончится. Или всеми другими – через тебя.
– Как это? – спросил Габриель, силясь уразуметь сказанное, и почувствовал улыбку.
– Я не помню, как это все работает, – слишком давно все придумано. А теперь ступай и принеси мне свиток.
И Габи знал, что нужно делать, как будто его к этому готовили с рождения. В мгновение ока белесый свет будто испарился, и Габи вновь оказался в месиве сражения – ревущем, лязгающем, оглушающем надрывным ревом, скрежетом стали и раскатами грома. Он не мог различить отдельных лиц и тел. Силы добра и зла смешались, только сверкая едва уловимыми вспышками.
Его никто не замечал и не атаковал.
