Белое крыло - Анна Дарвага
В один прыжок Габи преодолел разделявшее их пространство.
– Гляди! – крикнул он, указывая на компас.
Улыбка долговязого ангела в мгновение ока сменилась на выражение животного ужаса, и он тотчас испарился, оставив после себя болтающуюся в воздухе тыковку с недопитым элем.
– Почему ты его не предупредил?! – строго потребовал объяснений Габи, оборачиваясь ко второму ангелу, но того уже не было рядом. Как сквозь облако провалился!
К Габи приблизились его друзья.
– Что стряслось? – спросил Фил.
– Хранитель не обратил внимания на ярко-красный компас, – ответил Габи. – С ним был кто‑то еще, настолько трусливый, что сбежал и не принял критику. Какой‑то слащавый тип с зачесанными на затылок светлыми кудрями. Вы знаете хотя бы кого‑то из них?
Бо, Алекс и Фил пожали плечами.
– Долговязого я пару раз видел здесь, в Министерстве, – сказал Бо. – А вот второго, кажется, ни разу.
– Происходящее мне сильно не нравится. – Габи скривил губы. – Думаю, нужно поговорить с Константином.
Друзья отправились искать своего архангела по бесконечно расширяющемуся залу. Вскоре они нашли его в компании пары других архангелов и херувимов. Константин был в хорошем настроении и, увидев Габи, от избытка товарищеских чувств положил ему руку на плечо.
– Мне нужно срочно сообщить об одном странном случае, – сказал Габи почти на ухо Константину, хотя все стоявшие рядом уже поняли, что стряслось нечто неординарное. Улыбка стерлась с лица Константина, и он попросил рассказать обо всем при остальных.
Габи описал инцидент и двух своих коллег. Трое друзей подтвердили, что видели второго ангела, но не заметили, как он исчез.
– Прошу вас, загляните в мои мысли, чтобы удостовериться, что я говорю правду, – закончил Габи.
– В этом нет нужды… – начал было Константин, но один из херувимов перебил:
– Своим доверием ты заставляешь его нести слишком тяжелую ношу. – Херувим приблизился к Габи и прижался своим лбом к его. Он задержался так на минуту. Габи закрыл глаза, и во внутренней темноте начали плясать яркие электрические дуги. Казалось, что голова легко вибрирует и отделяется от тела, которое обмякло и онемело. Наконец, медленно отстранившись, херувим изрек: – Все было так.
– Кто тот хранитель, который не заметил компаса? – спросил Константин.
– Никодемус Ивовый прут.
– Второй?
– А вот его я не знаю, – с почерневшим лицом проговорил херувим.
Глава 5
Суд
После этого Габи решил, что даже ночью не станет покидать человека, и остальные последовали его примеру. Круглосуточно Габи проводил на плече подопечной и постоянно думал о произошедшем. Чем дальше, тем больше мысли его мрачнели, и этот настрой начал передаваться даже дитяте.
Кот нашел в этом повод снова поворчать. Дескать, впадая в депрессию, человек меньше играет с питомцем, а хищный зверь нуждается в физической нагрузке. В противном случае – ожирение, нарушение метаболизма и верная смерть. Габи огрызался, что с таким уходом он проживет не только девять, но и восемнадцать жизней, а то и вовсе переживет своего человека.
– О Господи! Ты что, хочешь сказать, что я останусь один и обо мне некому будет позаботиться?! – Кот драматично плюхнулся на бок и в порыве жалости к себе закрыл глаза лапами.
Габи только нахохленно хмыкнул и про себя вознес хвалу небесам за то, что дитятя завела только одного кота, а не сорок, как свойственно некоторым незамужним женщинам в ее возрасте. Кстати, с этим тоже стоило что‑то сделать. В КПЭ стояли трое детей, но у Габи не было ни одной светлой мысли, как осуществить план, если из всех особей мужского пола она могла уживаться только со своим драма-котом. В порыве профессионального раздражения Габи выписал себе из библиотеки учебники по устроению семьи. Он делал конспекты, надеясь в какой‑то момент натолкнуться на работающую схему, но вдохновение не шло. Все было искусственно и не подходило его дитяте.
В один прекрасный день, когда она погрузилась в работу, а Габи – в штудирование любовных мануалов, над крышкой открытого ноутбука возник посланец – ангел со строгим лицом и брошкой в виде серебряных крыльев, приколотой у ворота. Дитятя его, конечно, не заметила.
– Я явился передать вам приглашение на суд, ровно в полночь, – сказал явившийся почтальон.
– На суд?! – Габи сжал в руках пергамент, который ему вручил гонец.
– Вас вызывают в качестве свидетеля по делу Никодемуса Ивового прута сегодня ночью.
– В чем суть процесса? – осведомился Габи, нервно теребя бумагу.
– Никодемуса обвиняют в преступной халатности. Его подопечный тяжело пострадал, и теперь решается его судьба как хранителя и как ангела.
Лицо Габи окаменело. Он учтиво поблагодарил вестника, но после его исчезновения более ни на чем, кроме как на предстоящем вечере, сосредоточиться не мог.
Чтобы явиться вовремя, Габи пришлось битый час петь колыбельные дитяте, но та никак не засыпала. В итоге он воспользовался самым верным средством – подсунул книгу философа Витгенштейна и был свободен в считаные минуты.
Несмотря на старания, он влетел в зал заседаний последним, за секунду до того, как глашатай возвестил прибытие судей. Зал был самым грозным и роскошным помещением Министерства. Он представлял собой огромный светлый амфитеатр из розово-лиловых облаков, во весь потолок которого раскинулось зеркало, источавшее свет или темневшее в зависимости от происходящего на арене.
Взъерошенный Габи метнулся на ближайшую скамью и постарался как можно бесшумнее отдышаться, хотя его сопение гулко отдавалось в торжественной тишине. Чуть ближе к арене сидели вечно неразлучные мушкетеры. Бо повернулся и, найдя глазами Габи, помахал ему.
По левую сторону полукруглой арены Габи увидел глубоко подавленного Никодемуса. Он почти лежал на высоком столе, зарывшись в волосы обеими пятернями и отсутствующе глядя в одну точку. По обе руки от него расположились адвокаты – Константин и Антонион, – держа над его головой шатер из крыльев. Видно, что архангелы пытались поддержать его добрыми словами, но он почти не реагировал.
– Судьи! – возвестил глашатай, одетый в полосатую бело-желтую тогу и объемный белый берет с кисточкой.
За судейскими кафедрами появились три херувима и два архангела. Их случайно выбрали среди своих чинов. Судейство было ужасно тяжелым делом: трудно понять, когда милосердие должно уступать справедливости – и наоборот.
