Цена перемен - Юлия Арниева
Времени оставалось совсем немного, а приглашение графини Уэстморленд было из тех, какими в свете не пренебрегают. Тем более она звала меня не на многолюдный раут, а в самый тесный круг, и строки её утренней записки до сих пор стояли у меня перед глазами: «Миледи, столица в ваше отсутствие решительно лишилась очарования; меж тем у меня есть к вам предмет для разговора, едва ли пригодный для ушей обыкновенных посетителей гостиных. Приезжайте без церемоний, к четырем часам».
Выказать пренебрежение леди Уэстморленд сейчас было бы неосмотрительно, а до назначенного часа оставалось немного, и я отдалась в распоряжение Джейн. Дорожное платье, пропахшее угольным дымом мастерской и сыростью стекольного склада, было снято. Я смыла с лица городскую копоть, и Джейн затянула меня в темно-зеленый шелк — достаточно богатый, чтобы отвечать обществу, в которое меня звали, и достаточно строгий, чтобы не походить на просительницу. Без четверти четыре карета уже несла меня на Гросвенор-сквер.
Дом графини издалека приветствовал меня сиянием парадных окон, а у подъезда уже замерло несколько незнакомых мне карет. Мой экипаж пристроился следом; лакей поспешил распахнуть дверцу, и я поднялась по каменным ступеням.
Мое новое положение дало о себе знать едва ли не с порога: дворецкий, принимая манто, склонился с почтением куда более глубоким, чем обыкновенно. Сама хозяйка дома сочла возможным встретить меня в холле — знак внимания, прежде ею никогда мне не оказываемый, — и тотчас увлекла в гостиную.
— Графиня Хавершем, — произнесла она, и в ее интонации угадывалось удовлетворение знатока, любующегося плодами собственных трудов. — Наконец-то. Позвольте мне представить вас нашему кругу.
Гостей действительно было немного, едва ли более десяти особ, и одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в исключительности этого собрания. Здесь не было ни склонных к хихиканью девиц, ни почтенных матрон, приглашаемых лишь ради счета. Двое сухощавых джентльменов, чья безупречная осанка выдавала долгие годы, посвященные государственным департаментам, вполголоса беседовали у окна; пожилой джентльмен в темном платье с лиловыми отворотами, несомненно принадлежащий к высшему духовенству, грел руки у огня. Леди Уэстморленд вела меня по зале без малейшей поспешности, роняя имена с изящной небрежностью, которая служит верным признаком истинного достоинства: чем более весомо имя в Сент-Джеймсе, тем с большим хладнокровием его называют.
— Мистер Перегрин Тэлбот, из министерства финансов… доктор Прайс, декан… сэр Уильям Ноллис…
Имена следовали одно за другим, и я отвечала на поклоны, стараясь запечатлеть в памяти каждое лицо.
— А это, — графиня мягким движением увлекла меня в сторону, — его королевское высочество герцог Кентский.
Передо мной стоял джентльмен лет тридцати с небольшим, рослый, в безупречном темном фраке, с правильными, приятными чертами лица и строгой военной выправкой, которую не способен скрыть никакой костюм. Он поклонился с отменной учтивостью, в которой не было и тени королевского снисхождения.
— Графиня. До меня доходили известия о ваших саутуоркских трудах, и, признаться, я давно искал случая засвидетельствовать вам свое почтение, — голос его отличался редкой ровностью, свойственной особам, привыкшим к беспрекословному вниманию. — В наш век, когда столь многие почитают за благо лишь получение ренты, леди, которая собственными усилиями учреждает полезное заведение и дает содержание десяткам семей, — явление слишком редкое, чтобы я мог обойти его вниманием.
— Боюсь, ваше высочество, благосклонность света преувеличивает мои скромные заслуги, — возразила я. — Мои попечения касаются лишь заготовки припасов для флота Его Величества; согласитесь, в столь прозаическом занятии едва ли возможно отыскать пищу для воображения.
— Напротив. Снабжение армии и флота есть то самое основание, на котором держатся куда более громкие триумфы, чем те, что прославляются поэтами. Я провел достаточно времени в гарнизонах, чтобы усвоить: дурная провизия способна погубить больше полков, чем французская артиллерия.
Беседа наша завязалась весьма живо, и я к удивлению своему нашла ее приятной. Его высочество говорил со знанием дела и расспрашивал со всей серьезностью, чуждой пустому светскому суесловию: его занимали способы сбережения припасов, стоимость фунта и неизбежные потери при доставке. Когда же я упомянула о необходимости школ для детей бедных, он отозвался с горячим одобрением, заметив, что просвещение низших классов есть священный долг, а не праздная милость.
Слушая суждения герцога — столь здравые и исполненные сострадания, — я едва не оставила прежнюю настороженность. И все же за этой безупречной картиной крылось нечто, заставившее меня помедлить с выводами. При всем своем обаянии, выучке и снисходительности этот джентльмен таил в себе жесткость и затаенную обиду. Так выглядит человек, который привык, что его обходят вниманием, и научился нести это бремя с высоко поднятой головой…
Вскоре был предложен легкий ужин, лишенный церемонности большого обеда: холодные блюда, желе, оранжерейные фрукты и вина. Гости вели себя с непринужденностью, какая отличает общество равных, и общая беседа вскоре разделилась. Джентльмены из министерств увлекли за собой декана, заняв его вполголоса разговором, в котором то и дело угадывались упоминания Уайтхолла и Его Величества; его высочество переходил от одной группы к другой, и всюду, как я успела заметить, к его словам прислушивались с почтением чуть более глубоким, чем то, что принято оказывать обычному гостю. Постепенно общество рассредоточилось по зале, и получилось так, что мы с графиней остались одни у камина, возле двух кресел, расположенных столь удачно, чтобы беседующие были скрыты от чужого внимания.
Леди Уэстморленд первой опустилась в кресло, поправила лорнет на золотой цепочке и с минуту хранила молчание, устремив взор на пламя, словно обдумывая свои слова. Я безмолвствовала. Опыт подсказывал мне: истинную причину моего приглашения графиня откроет именно сейчас, у этого камина.
— Как удачно, что вы устроили наконец свои норфолкские дела, — произнесла она, не отводя взгляд от огня. — Положение замужней дамы дает женщине вес, какого она лишена во вдовстве. Теперь с вами станут считаться, Катрин. А это обязывает к разборчивости. Гораздо большей, чем вы могли позволить себе ранее.
— Я всегда почитала разборчивость добродетелью, графиня, — отозвалась я.
— Прежде обстоятельства не оставляли вам выбора, — она улыбнулась самым краешком губ. — Вы искали союза там, где видели опору, и были правы. Но сейчас всё переменилось. Те лица, что еще вчера казались надежным убежищем, теперь сами ищут, на кого бы опереться. Держитесь от них подальше, если не хотите упасть вместе с ними.
