Цена перемен - Юлия Арниева
Я молчала, переводя дух и глядя на эту вереницу чадящих куч, на темную ленту уже отрытой траншеи, на лоснящиеся от пота, перемазанные сажей лица слуг, которые при моем появлении побросали лопаты и теперь топтались поодаль, не зная, гневаться будет хозяйка или хвалить. Облегчение схлынуло так же стремительно, как накатило, оставив после себя противную слабость в коленях и злость — не на Радда, на собственный испуг.
— Мистер Радд, — произнесла я, заставив голос звучать ровно, — в следующий раз, когда вы вздумаете развести пятнадцать костров вдоль стены моего дома, будьте так любезны послать мне в Лондон записку из двух строк. Иначе я буду въезжать в собственные ворота с твердым убеждением, что Хавершем-холл горит дотла, а это, уверяю вас, дурно сказывается и на лошадях, и на моем сердце.
Радд хмыкнул, ничуть не смутившись, и снова взялся за лопату.
— Дому ничего не делается, миледи. Я кучи от стены на десять ярдов отнес, ветер с запада, искру к крылу не потянет, я за этим слежу. — Он воткнул лопату, помолчал и прибавил уже мягче, будто извиняясь не за дым, а за самую дерзость затеи: — А идея-то добрая вышла. К весне у нас траншея будет готова, сэкономим месяц, не меньше.
Спорить с этим было невозможно, да я и не собиралась. Идея и впрямь была хороша; меня подвело только то, что человек, измеряющий время чугуном и углем, начисто не задумывался, как его дымы выглядят с дороги для возвращающейся издалека хозяйки.
— Хорошо, — сказала я. — Грейте вашу землю. Но записку впредь непременно.
— Будет вам записка, — буркнул он, и я поняла, что для мистера Радда это равносильно клятве на Библии.
Я еще раз оглядела дымное хозяйство, кивнула молча наблюдавшему за всем этим Дику, чтобы распряг лошадей, и пошла к крыльцу, на ходу стягивая отсыревшие перчатки. Джейн, оправившаяся от падения на корзину, семенила за мной, прижимая к груди мой несессер и бормоча себе под нос что-то о кострах, которые пугают честных людей до полусмерти.
В холле меня встретил Фентон — невозмутимый, как всегда, словно облако бурого дыма за окнами было самым обыкновенным украшением зимнего парка.
— С возвращением, миледи. Надеюсь, дорога была сносной.
— Дорога была сносной, Фентон, пока я не вообразила, что въезжаю на пепелище. Отчего вы не предупредили меня запиской об упражнениях мистера Радда?
— Мистер Радд, миледи, — отозвался дворецкий с тончайшим оттенком неодобрения, — затеял свои костры третьего дня, когда вы уже выехали из Лондона. Записка не успела бы вас догнать. Я взял на себя смелость лишь проследить, чтобы вблизи дома держали наготове бочки с песком и водой. — Он принял у меня перчатки и накидку. — Его сиятельство, к слову, провел возле этих костров полдня и пребывал в превосходном расположении духа.
— Не сомневаюсь, — пробормотала я. Граф и Радд, две стихии, нашедшие друг друга; страшно было даже представить, до чего эти двое договорятся в мое отсутствие. — Где граф сейчас?
— Ожидают вас к обеду, миледи. Велели передать, что без вас за стол не сядут, как бы ни бранились на вашу медлительность.
Я невольно улыбнулась. В этой ворчливой формуле было больше тепла, чем в ином пространном изъявлении радости.
Поднявшись к себе, в восточное крыло, где из-за стен доносился глухой стук плотницких молотков, я с наслаждением сбросила пропыленное дорожное платье. Джейн уже хлопотала с кувшином горячей воды; я смыла с лица и рук угольную копоть и въевшуюся за два дня пути дорожную пыль, и одно это вернуло мне половину утраченного душевного равновесия. Затем Джейн затянула на мне домашнее платье теплого винного цвета, заколола наскоро волосы, и я спустилась в малую столовую, чувствуя себя наконец человеком, а не загнанной почтовой клячей.
Граф уже сидел во главе небольшого стола, накрытого у жарко горящего камина, и при моем появлении опустил газету, оглядев меня поверх нее с прищуром, который у него заменял улыбку.
— А, графиня. Вернулись. И, насколько я могу судить по топоту, с каким ваша карета влетела во двор, успели вообразить себе пожар, потоп и нашествие французов разом. — Он отложил газету и кивнул на кресло напротив. — Садитесь, садитесь. Бакстон извелась, держа ваш суп горячим.
— Я вообразила пожар, Артур, и только. На потоп и французов меня уже не хватило, — отозвалась я, опускаясь в кресло. — Мистер Радд развел вдоль дома костров, как перед осадой.
— Чудесный человек, — с искренним удовольствием объявил граф, пока Фентон бесшумно разливал суп. — Я провел с ним у этих костров полдня и узнал о свойствах мерзлой земли больше, чем за все семьдесят лет, что по ней хожу. Знаете ли вы, что грунт держит тепло, как печной кирпич, и если прогреть его сверху, он оттаивает вглубь на несколько футов? Я не знал. И, признаться, дожил бы до могилы в блаженном неведении, не явись в мой дом ваш ланкаширский медведь.
— Я начинаю опасаться, — заметила я, принимаясь за суп, — что, вернувшись однажды из Лондона, застану вас обоих за рытьем подкопа под библиотеку.
— Превосходная мысль. Непременно ему передам. — Граф пригубил вино и поглядел на меня уже внимательнее. — Но довольно о земле. Рассказывайте про Лондон. Сити по-прежнему стоит, надеюсь, и не утонул в собственном тумане?
Я рассказывала за супом и за жарким, придерживаясь того, что предназначалось для застольной беседы, и оставляя на потом то, что предназначалось для кабинета. Лондон стоял. Сезон без меня осиротел, по уверению леди Уилкс. Я пересказала графу безопасные сплетни, те, что ходят по гостиным открыто и не стоят дороже бумаги, на которой их пишут: про дочь баронета Стэнхоупа, сбежавшую в Гретна-Грин с учителем итальянского, про маркиза Честерфилда, спустившего свою знаменитую псарню безродному суконщику из Лидса, про миссис Лесли, которую якобы видели на пакетботе во Францию.
Граф слушал, ел и комментировал с желчной меткостью, ради которой, подозреваю, и затевал расспросы.
— Учитель итальянского, — фыркнул он, отставляя вилку. — В мое время дочери баронетов бежали хотя бы с гвардейскими офицерами. Измельчал товар, графиня. Скоро станут бегать
