Цена перемен - Юлия Арниева
— Миледи, — он поднялся, отодвинув табурет. — Хорошо, что вы зашли. У меня к вам разговор про бак.
— Слушаю, мистер Радд.
— Тот, что в прачечной, хорош, — начал он, тыча карандашом в глиняную модель, — да только верх у него открытый, под крышкой с горловиной. Это для пробы годилось: пар уходит вверх, в потолок, давления не копится, взорваться нечему. Но в вашем крыле, миледи, бак встанет на мансарде, в жилой части, под самой кровлей. Если он будет пыхать паром, балки за зиму сгниют.
— Это я понимаю, — кивнула я. — И что вы предлагаете?
— А вот что. — Он развернул ко мне свой лист, и я наклонилась над чертежом. — Бак я закрою. Крышку посажу на болты, с просмоленной прокладкой, как стык лечили. Но если запереть его совсем, без отдушины, он мне рано или поздно рванет, стало быть, ему нужен выход, но выход с умом.
Карандаш его заскользил по бумаге.
— Поверх бака я выведу трубу. Не прямо вверх, в комнату, а вбок и в дымоход, в тот самый, что от каминов идет. Пар по этой трубе будет уходить туда же, куда и печной дым, на улицу, через крышу. А чтоб пар шел только наружу, а не задувало обратным сквозняком из дымохода в бак, я на трубу поставлю вот эту штуку.
Он постучал карандашом по странному рисунку: что-то вроде маленькой откидной заслонки на оси, прикрывающей устье трубы изнутри.
— Лепесток на петельке. Пар изнутри давит — лепесток откидывается, пар выходит. Снаружи задувает — лепесток сам прижимается и запирает трубу. В одну сторону пускает, в другую держит. Я такие видал на рудничных насосах, что воду из шахт качают, там их на всосе ставят, чтоб вода назад не уходила. Только там он для воды, а я приспособлю для пара.
Я смотрела на этот рисунок — на простую откидную пластинку, которая впускала в одну сторону и запирала в другую, — и внутри у меня все пело. Передо мной был обратный клапан. Самый обыкновенный обратный клапан, без которого в мое время не работала ни одна водопроводная система. Этот ланкаширский самоучка просто взял грубый железный механизм из глубоких шахт и изящно приспособил его для обычного домашнего быта, где до такого совмещения технологий еще никто не додумался.
— Мистер Радд, — медленно проговорила я, — а если поставить такой же лепесток не только на пар, но и на воду? На трубу, что от бака идет вниз, к ванне. Чтобы вода шла только вниз и никогда не поднималась обратно по трубе, что бы там ни случилось в баке?
Радд замер. Карандаш повис над бумагой. Он поглядел на меня сначала с подозрением, потом с ревнивым изумлением мастера, который услышал дельную мысль из неожиданных уст и злится, что не додумался сам.
— А ведь верно, — пробормотал он. — Черт меня раздери, миледи, верно. Поставить по такому лепестку на каждом колене, и вода у вас потечет, куда велено. — Он схватил карандаш и принялся черкать, бормоча себе под нос. — На холодную линию, на горячую, на слив… И тогда мне без надобности тот вентиль, что я хотел на ночь вручную закрывать от мороза, оно само…
Он оборвал себя на полуслове, поднял на меня глаза, и в них впервые за все наше знакомство не было ни тени всегдашнего недовольства.
— Откуда вы это знаете, миледи? — спросил он прямо, без обиняков. — Это не дамское знание и не книжное.
— Я много думала о воде, мистер Радд. Больше, чем вы можете вообразить. И видела достаточно, чтобы знать: ваша заслонка — это великая вещь. Гораздо большая, чем кажется. Запатентуйте ее, как закончим с домом. И титан, и заслонку.
— Кто ж даст патент на лепесток для купальни, — буркнул он, но я видела, что мысль уже засела в нем, как заноза, и не отпустит.
— Дадут, — сказала я твердо. — Поверьте мне, мистер Радд, дадут, и еще спасибо скажут.
Из-за двери раздался знакомый стук трости.
— Что у вас тут за заговор? — Граф, проснувшийся и заскучавший, стоял на пороге, опираясь на набалдашник. — Я слышу слова «бак», «пар» и «рванет». Извольте посвятить меня, иначе я воображу худшее.
— Мистер Радд нашел способ усмирить пар, Артур, — сказала я. — Он догадался поставить на вытяжку рудничный клапан, который выпускает пар наружу и не пускает холодный воздух обратно. И, кажется, сам не вполне понимает, какую важную деталь он только что перенес в быт.
— Лепесток на петельке, и только, — проворчал Радд.
— Покажите, — велел граф и, к моему изумлению, уселся возле инженера и склонился над чертежом с живейшим любопытством.
Ужинали мы втроем. Я нарушила обычай, по которому мистеру Радду полагалось столоваться отдельно: после клапана отсылать его на кухню было бы преступлением против здравого смысла. Граф, против ожидания, ничуть не воспротивился — напротив, посадил инженера по правую руку от себя и весь ужин вытягивал из него истории про ланкаширские мануфактуры, про водяные колеса, про хозяев, с которыми Радд переругался, и про машины, которые он им оставил.
Радд, отмякший от хорошего вина и невиданного внимания графа, рассказывал неожиданно складно, и я узнала о нем больше за один ужин, чем за все дни стройки: что вырос он возле прядильной фабрики, что мать его была ткачихой, а грамоте и счету он выучился сам, по украденным у мастера чертежам и запискам, что трех хозяев он бросил оттого, что те жалели денег на доброе железо и ставили дешевое, а он не желал, чтоб его машины калечили людей.
— Дешевый металл, — говорил он, постукивая вилкой по столу, — Лопнет вал на полном ходу и нет человека. Я лучше уйду без жалованья, чем поставлю заведомую дрянь.
— Достойно, — кивал граф, подливая ему вина. — В армии за дрянной порох вешали интендантов. Жаль, на мануфактурах нет такого правила.
После
