Цена перемен - Юлия Арниева

— Вы суровы, Артур.

— Я стар. Это привилегия, я вам уже объяснял. — Он отломил кусочек хлеба. — Что еще? По вашему лицу, графиня, я вижу, что главное вы приберегли. Вы всегда придерживаете лучшую карту, пока не выйдут все мелкие.

Я улыбнулась. От этого старика мало что укрывалось.

— Главное — в кабинете, — ответила я негромко, кивнув на застывшего у буфета Фентона. — Я заказала пресс, Артур. У мистера Брамы. Того самого, что делает несокрушимые замки. Гидравлическую машину, которая выжмет сок из свеклы быстрее и чище, чем сотня работников с прессом винодела.

Граф приподнял бровь.

— Брама… это не его ли замок выставили в витрине с обещанием двухсот гиней тому, кто его отопрет, и он стоит там запертый по сей день, на посмеяние всем взломщикам королевства?

— Тот самый.

— И этот господин взялся давить вам свеклу. — Граф покачал головой с непритворным восхищением. — Графиня, вы запрягаете лучших механиков Англии в самую прозаическую телегу, какую только можно вообразить. Это, признаться, доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Что вы ему сказали — для чего вам пресс?

— Что давлю ботву на корм скоту.

— И он поверил?

— Ни на пенни. Но мистера Брама, кажется, чужие тайны занимают меньше, чем его собственные манжеты.

— Достойный человек, — заключил граф, поднимаясь из-за стола. — Перейдем в кабинет, Катрин. Вы должны мне несколько партий в пикет.

Мы перешли в его кабинет в глубине дома. Граф устроился в своем привычном кресле у камина, я присела напротив за ломберный столик и чуть помедлив, заговорила:

— Есть еще одно дело, Артур, и оно касается вас более, чем меня, — взяв со стола приготовленную лакеем колоду, я привычным движением сняла карты и принялась сдавать их, по две за раз. — Графиня Уэстморленд настоятельно зовет меня возглавить совет Благотворительного Общества. Школы для бедноты, попечительство, заседания комитета, на которых, как она дала понять, будут присутствовать некие джентльмены из Уайтхолла и одно весьма почтенное лицо, чье имя она не назвала.

— Ах вот как, — протянул граф, и в его голосе пропала вся прежняя легкость. — И что же вы намерены ответить достопочтенной графине?

— Я намерена отказаться.

Несколько секунд он молча смотрел на меня, и я не могла понять, что за расчеты ходят за его тяжелыми веками.

— Под ее благотворительностью, — продолжила я, — лежит не милосердие, а партия. Школы — фасад. Ей нужны мой титул, мои деньги и моя репутация, чтобы подпереть ими собственную игру, в которую я не желаю быть втянутой. Но титул, которым она желает подпереть свою игру, — ваш, Артур. И прежде чем я напишу ей отказ, я должна знать: не повредит ли вам, если графиня Хавершем публично откажет графине Уэстморленд? Эта дама злопамятна, а вы живете в свете дольше моего.

Граф долго молчал, разглядывая меня с каким-то новым выражением, в котором насмешка мешалась с чем-то, чему я не сразу подобрала имя.

— Я верно вас понял, графиня, — произнес он наконец, медленно, отставляя свой бокал. — Вы спрашиваете у меня дозволения. Вы, выторговавшая у меня семь страниц соглашения, по которым я не смею и носа сунуть в ваши дела, сидите тут и осведомляетесь, не повредит ли мне ваш отказ светской интриганке.

— Я спрашиваю не дозволения, — поправила я. — Я спрашиваю, не заденет ли это вас. Это разные вещи.

— Разные, — согласился он, и губы его дрогнули. — И, признаться, вторая мне куда приятнее первой. — Он откинулся в кресле и махнул рукой с поистине монаршим пренебрежением. — Отказывайте, Катрин. Отказывайте на здоровье, и притом так, чтоб у достопочтенной леди Уэстморленд кусок в горле застрял. Мне, видите ли, глубочайшим образом все равно, что обо мне думают в ее гостиной. Я пережил трех премьер-министров, две войны и собственную дурную славу, переживу и обиду этой дамы. А что до моего имени, — он усмехнулся, — так оно за четыреста лет повидало столько, что одним отказом его не запятнать. Скорее уж вы окажете старику услугу: он сможет до конца своих дней рассказывать, как его жена осадила саму Уэстморленд.

Я почувствовала, как с плеч сходит тяжесть, которую я и не сознавала, пока несла.

— Благодарю, Артур.

— Не за что. Это самое приятное поручение, какое вы мне давали с самой нашей свадьбы. — Он потянулся было к бокалу, но я успела раньше: накрыла ладонью и отодвинула вино к краю стола, подальше от его руки.

— А вот это, — сказала я, — днем вам ни к чему.

Граф уставился на меня так, будто я отняла у ребенка любимую игрушку.

— Это, графиня, кларет. Превосходный кларет урожая, который вы по молодости лет не застали.

— Это кларет, который к вечеру отзовется в ваших суставах, и вы будете полночи ворочаться и бранить весь свет, а наутро во всем обвините Грилли. Днем вино вам ни к чему, Артур. Доктор Моррис сказал, что при вашем недуге крепкое вино прибавляет жару крови и тянет дурную влагу к сочленениям.

В этот момент дверь тихо отворилась, и в кабинет вошел Фентон. Он бесшумно приблизился к ломберному столику, собираясь установить серебряный поднос с декантером кларета, чистыми бокалами и коробкой свечей.

— Овсяной воды его сиятельству, — распорядилась я, кивнув застывшему дворецкому, — а это унесите обратно.

— Овсяной воды, — повторил граф таким тоном, каким приговоренный повторяет приговор. — Я уже тебе говорил Фентон, что женился на фельдмаршале. Под видом кроткой вдовы в дом проник интендант, который теперь сажает меня на солдатский паек.

— Сию минуту, ваше сиятельство, — невозмутимо отозвался Фентон, и я могла бы поклясться, что в уголках его рта дрогнуло нечто похожее на одобрение.

— Вечером, — смилостивилась я, — за ужином, вам будет позволен один бокал. Один, Артур.

— Один бокал, — проворчал он. — Знаете, чем кончают мужья, которых жены поят овсяным отваром и считают им бокалы? Они доживают до глубокой, бессмысленно долгой старости, всем на досаду.

— Я на это искренне рассчитываю, — ответила я, на что старик довольно фыркнул.

Спустя час, оставив графа