Отпустить 10-го - Хлоя Уолш
— У нее нет волос, — ответила я, болтая ногами. — Выпали из-за болезни.
— Ой. — Ее маленькая ладошка накрыла мою. — Как жалко.
— Ничего страшного, — улыбнулась я. — Она уже болела, а волосы потом отросли. Когда мама выздоровеет, платок будет не нужен.
Шаннон долго рассматривала меня, потом шепнула:
— Ты другая, Лиззи Янг.
— Другая?
— Не такая, как все, — с улыбкой кивнула она.
— Это плохо?
— Нет. — Не переставая улыбаться, она покачала головой. — Ты похожа на Джо.
— Твоего брата?
— Ага. — Шаннон снова кивнула. — А это очень хорошо.
— Успокойся, Майк, — в десятый раз повторила мама на обратном пути. Она сидела рядом с папой на переднем сиденье и гладила его по ноге. — Это не конец света.
Мама обернулась ко мне и подмигнула.
Стиснув руки, я улыбнулась в ответ. Люблю смотреть на мамино лицо. У нее добрые, темно-голубые, как у Кивы, глаза, а голос мягкий, ласковый, он тебя как будто обнимает. А у папы глаза светло-голубые и грустные — как у меня.
— Успокоиться? — Папа замотал головой, и машина прибавила скорость. — Кэтрин, она укусила одноклассника. Укусила, как какая-нибудь дикая собака! — (Мне совсем не нравился его злой голос.) — Какой смысл выбрасывать деньги на психиатров, если она звереет из-за малейшего пустяка.
— Он толкнул Шаннон, — сердито вырвалось у меня. — Обидел ее.
— Тебя он тоже толкал? — Папа свирепо глянул на меня в зеркало заднего вида. — Трогал?
— Нет, папочка. — Я покачала головой и уставилась в окно.
— Вот и ты не имела права его трогать, Элизабет. Радуйся, что тебя не исключили за такую выходку! Хотя, Бог свидетель, могли.
— Он толкнул Шаннон, — упрямо повторила я, чувствуя, как лицо начинает гореть; по стеклу барабанил дождь. — Толкнул мою подругу.
Может, я плохо выговариваю слова и папа меня не понимает?
— Он злой, папочка. — Мои руки сжались в кулаки. — На прошлой неделе он дергал Клэр за волосы, а в первый учебный день довел ее до слез.
— Ну хватит! — Папа ударил ладонью по рулю. — Серьезно, с меня хватит. Твоему поступку нет оправдания. Нельзя кусать людей до крови!
Дыхание у меня участилось, грудь судорожно вздымалась. Я смотрела на папин затылок, изо всех сил стараясь не закричать. Не вонзить ногти ему в лицо. Мне очень хотелось это сделать. Останавливало только нежелание огорчать маму.
— Господи Исусе, Элизабет, я думал, это пройденный этап! — кричал папа. — Думал, ты образумилась и наконец-то начнешь вести себя по-человечески. Ради всего святого, тебе уже шесть! В таком возрасте не закатывают истерики. Почему нельзя вести себя нормально? Неужели это, черт возьми...
— Перестань, Майкл, — одернула его мама. — Сбавь тон.
— Мне сбавить тон? — Возмущенно зыркнув на маму, папа въехал в огромные ворота школы, где училась Кива. — Очнись, Кэтрин. То, что творит наша дочь, ненормально. По возрасту ей пора ходить в первый класс, а она в подготовительном и дико отстает от других детей, потому что элементарно не может себя контролировать!
— Прекращай! — сердито, в тон ему велела мама. — Вы с директором уже высказались. По-моему, достаточно.
— Если ребенок не понимает на словах, нужно действовать по-другому, но ты в своем слепом обожании ничего не желаешь замечать. — Покачав головой, папа свернул на парковку и включил «дворники» на полную мощность. — Врачи же говорили, что новый препарат творит чудеса.
— Так и есть.
— Скажи это бедному мальчишке с отметинами от зубов на лице! — снова начал кричать папа. — Я знал, не нужно забирать ее из «Святого Антония»! Знал, что добром это не кончится! Там профессиональные педагоги, которые в случае необходимости могли принять меры. Но нет, ты опять поступила по-своему. У нас ведь шоу Кэтрин и Элизабет, да? А на остальных плевать...
— Майкл! — Мама повысила голос. — Сейчас не время вести такие разговоры.
— Не надо было слушать ни тебя, ни долбаных врачей, — ворчал папа. — Мне надоело так жить, Кэтрин. Надоело.
Я заткнула уши, зажмурилась, прикусила язык, отчаянно пытаясь заглушить ее голос.
«Вернись ко мне».
«Я жду».
«Я до тебя доберусь».
«Не сопротивляйся».
— Господи, ну и ливень! — объявила Кива, распахнув дверцу.
Голос сестры заставил тот, в голове, замолчать, но я, тяжело дыша, боялась открыть глаза, боялась снова увидеть ее — страшную женщину с когтями, чей голос преследовал меня по ночам. И во время вспышек ярости. Она вылезала из воды, с мокрыми спутанными волосами и длинными когтями. Иногда женщина возникала за окном. Врачи говорили, никакой женщины не существует. Родители называли ее плодом моего воображения. Мол, мне просто мерещится. Но мне не мерещилось.
— Элизабет! — Грозный голос папы заставил меня открыть глаза.
Вместо страшного лица женщины передо мной появилось папино. Моя суперспособность — читать по лицам, и сейчас во взгляде папы читалось: «Веди себя прилично».
— Подвинься на середину, Лиз. — Швырнув рюкзак на пол, Кива плюхнулась на сиденье рядом со мной. — Марк тоже едет, помнишь?
Конечно помню.
— Как дела, малявка? — Знакомый голос Марка отвлек меня от воспоминаний.
Забравшись в салон папиного джипа, Марк пристегнулся и с улыбкой взъерошил мне волосы.
Я прикрыла рот ладошкой и захихикала.
Марк всегда называл меня малявкой, и мне нравилось.
Папа завел мотор. По дороге домой все четверо оживленно болтали. Никто не обращал на меня внимания, но я не обижалась, потому что привыкла.
Марк потянулся взять Киву за руку и ненароком коснулся моей ноги. Я вздрогнула. Он заметил и по-особенному подмигнул. Наше с ним секретное подмигивание, специально для меня. Для моего лечения. Я почувствовала себя особенной и широко улыбнулась в ответ.
Навязывание на кухне
27 октября 1994 года
Хью
— Как дела у моих любимых мужчин? — спросила мама, войдя в четверг вечером на кухню.
— Теперь, когда ты здесь, просто великолепно, — подмигнул папа, откинувшись на спинку стула. — А как у тебя на работе?
— Аврал, — весело откликнулась мама, по-прежнему одетая в больничную униформу. — Моя девочка спит?
— Слава богу, — проворчал я, сидя рядом с
