Грело. Гаспар де Марсан. Том I - Александр Шевец
Второй проследил за его взглядом, заметил приближавшегося шута и усмехнулся.
— Да продолжай. Он всё равно не поймёт, о чём речь, — бросил молодой человек, после чего снова повернулся к приятелю.
Грело достал из-за пазухи сыр, развернул салфетку и стал рассматривать его при свете настенного подсвечника.
— В понедельник капитана снимут, — продолжил первый дворянин, хотя теперь говорил чуть тише. Он время от времени поглядывал на Грело, который понюхал сыр и недовольно поморщился. — Приказ уже подготовлен.
— Кто вместо него?
— Не знаю. Кто-то из провинции. Говорят, человек Морне.
Грело остановился возле них и протянул сыр вперёд.
— Господа, мне нужен беспристрастный человек.
Оба посмотрели на свёрток.
— Что ты хочешь?
— Понять, можно ли это есть. Жанна дала мне его на кухне, а она меня не любит.
Второй дворянин отступил.
— Убери.
— Значит, тоже пахнет странно?
— От тебя пахнет странно.
— Это другое. К этому я привык.
Они рассмеялись, а Грело завернул сыр обратно и пошёл дальше. Разговор за его спиной возобновился почти сразу, но он уже не пытался разобрать слова. Какого капитана собирались сменить, пока не имело значения; если новость относилась к чему-то действительно важному, фамилия ещё всплывёт.
У двери своих комнат он оглянулся в обе стороны. Коридор был пуст. Грело достал ключ, открыл дверь, вошёл и запер её за собой. Несколько секунд он просто стоял возле замка, прислушиваясь к удаляющимся голосам в коридоре, после чего снял колпак и положил его на стол. Следом снял с шеи серебряный бубенчик и оставил рядом.
В его комнатах почти ничего не напоминало о придворном шуте. Возле стены стояла широкая кровать, у окна — тяжёлый письменный стол, рядом шкаф и старый дорожный сундук. На полке лежали несколько книг и колода карт в потёртом футляре; на спинке кресла висел тёмный плащ с аккуратно заштопанным плечом. Он давно мог позволить себе новый, но старый всё равно оставался на прежнем месте.
На стене над сундуком висела шпага.
Гаспар расстегнул камзол, снял его и бросил на кресло. Только теперь он снова посмотрел на правую ладонь. Следы от ногтей уже потемнели, один всё ещё неприятно саднил. В памяти сразу возник Вильере на лестнице, его рука возле колпака и слова об объедках.
Гаспар подошёл к стене и взялся за эфес. Маркиза он видел со шпагой дважды и хорошо представлял себе, как тот дерётся: слишком широко стоит, легко теряет терпение после первого промаха и заранее выдаёт длинный выпад правым плечом. Если бы разговор произошёл несколько лет назад, к этому часу уже нашёлся бы секундант, а утром обоим пришлось бы выехать за город.
Он вытянул клинок из ножен примерно на ладонь, осмотрел сталь и вернул его обратно. Злость от этого никуда не делась, но возвращаться наверх Гаспар уже не собирался. Вильере должен был лечь спать уверенным, что снова поспорил с наглым шутом и только поэтому оказался смешон перед приятелями. Если маркиз когда-нибудь узнает, насколько близок был к настоящему вызову, значит, Гаспар сам где-то ошибся.
Он подошёл к умывальнику, налил воды из кувшина и несколько раз плеснул ею на лицо. Холод немного помог. Гаспар вытерся, сменил камзол на простую рубаху и сел возле стола, где стояла недопитая бутылка вина. Кубок он наполнил примерно наполовину и впервые за вечер выпил нормальный глоток, не думая о том, кто за ним наблюдает.
На приёмах приходилось следить и за этим. Грело имел репутацию человека, который любит вино, и опровергать её не было никакого смысла, однако настоящего опьянения он старался избегать. Полный кубок можно было долго держать в руке, изредка подносить к губам, потом оставить на подоконнике и взять другой. Через некоторое время окружающие сами начинали видеть то, что ожидали: чуть более широкую улыбку, свободную походку, более громкий голос. Никто не считал, сколько вина при этом действительно было выпито.
Сегодня польза от этой репутации снова оказалась очевидной. Люди Керси обсуждали при нём деньги Монревеля, лакеи на кухне повторили тот же слух, а двое молодых дворян даже не стали уходить в другое место, когда разговаривали о готовящейся замене какого-то капитана. Достаточно было надеть колпак, сказать пару глупостей о деньгах или сыре — и человек переставал видеть в нём собеседника, от которого стоит что-либо скрывать.
Анри именно на это и рассчитывал, когда предложил ему эту роль.
Поначалу Гаспар относился к затее куда хуже, чем теперь был готов признать. Дело было даже не в колпаке. Ему не нравилась сама мысль о том, что придётся сознательно позволять людям считать себя глупее, слабее и ничтожнее, чем он был на самом деле. В армии всё складывалось проще: если человек считал его трусом, можно было дать тому возможность проверить; если обвинял во лжи — существовали понятные способы разобраться. При дворе подобная прямота чаще помогала противнику, чем самому Гаспару.
Постепенно он понял и другое. Недостаточно было выйти в шутовском камзоле на приём, провести несколько часов возле короля, а затем снова стать собой перед первой же служанкой. В Бельриве слишком много людей замечали слишком много мелочей. Паж видел, кто и когда вошёл к Анри; лакей запоминал, какой человек после разговора с королём перестал улыбаться; гвардейцы знали, кто задержался за закрытой дверью. Стоило слугам однажды заметить, что Грело выходит из кабинета государя совершенно другим человеком, и рано или поздно кто-нибудь начал бы сопоставлять вещи, которые лучше было не сопоставлять.
Поэтому приходилось оставаться Грело и после приёма. Шут мог быть голоден — значит, он шёл на кухню и устраивал представление из куска мяса. Мог услышать чужой разговор — значит, в это время у него обязательно находилось какое-нибудь совершенно нелепое занятие. Его могли оскорбить, и тогда ответ должен был заставить людей смеяться, а не задумываться, почему человек с бубенцами вдруг посмотрел на обидчика так, как смотрят перед дуэлью.
Гаспар сделал ещё один глоток и поставил кубок. Усталость стала заметнее теперь, когда уже не нужно было её скрывать. Несколько часов он следил за десятками лиц, слушал разговоры, запоминал мелочи, постоянно решал, где можно позволить себе лишнее слово, а где лучше превратить серьёзный вопрос в очередную шутку. Само остроумие утомляло меньше всего. Гораздо труднее было не отвечать так, как отвечал бы Гаспар де Марсан.
Он развернул салфетку с сыром, который утащил с кухни, отрезал кусок ножом и невольно улыбнулся. Это, по крайней мере, не приходилось изображать. Гаспар действительно любил таскать еду
