Дом стыда - Лин Йоварт
В газетах пишут одни грустные или скучные вещи. Взять хотя бы текущий год.
Грустное: умер Элвис Пресли; в результате землетрясения в стране с названием, которого я никогда не слышала, погибли 1500 человек; столкнулись два самолета – не помню уже где – и погибли почти 600 пассажиров; русские снесли царский дом (я вообразила цветную картинку: перевернутые кверху ногами башни-луковки, широкие лестницы и банкетные залы… все они превращаются в пыль). И это в одном сентябре. Я могла бы продолжить. Только зачем? В мире сегодня происходит такое, что я почти рада, что застряла здесь.
Скучное: все остальное. Потому что я застряла здесь.
* * *
Сегодня все иначе.
Газета вышла с заголовком: «Уважаемый филантроп покончил с собой, оставив странную записку».
Если б я не сидела в психушке, если б мне не позволяли читать газеты, если б я не умирала от скуки, то не стала бы читать дальше заголовка. Какое мне дело до того, что протянул ноги какой-то богатей?
А тут вот оно что… Умер доктор Ланкастер.
Мой доктор Ланкастер.
Пишут, что в течение карьеры продолжительностью более двадцати лет доктор Ланкастер помог тысячам супружеских пар осуществить зачатие и родить здоровых младенцев. Выходит, я не могу называть его «своим» врачом? Надеюсь, о нем сообщили королеве-матери – у нее больше оснований называть его своим. Ведь, как напоминает газета, именно королева-мать приняла доктора в коллегию, поэтому новость о его смерти наверняка ее опечалит.
Я заставляю мысли притормозить и продираюсь через ворох похвал, восхищенных отзывов и ключевых эпизодов его профессиональной и филантропической деятельности, с трудом удерживаясь от побуждения перейти сразу на четвертую страницу, содержащую окончание передовой статьи, где я надеюсь прочитать о содержании «странной» записки. Нездоровое желание, согласна. Мне лишь не терпится узнать: почему человек, не сидящий в психушке, богатый, прославленный и сделавший так много хорошего для людей, вдруг захотел наложить на себя руки?
Я все еще читаю первую страницу, как вдруг в глаза бросаются слова «масло болотной мяты». Так вот от чего он умер! Первая мысль: натупила полиция. Неужели им не ясно, что самоубийством здесь и не пахнет? То самое вещество, от которого умерли заведующая, сестра Чэпмен и мистер Уайтхолл, теперь убило доктора Ланкастера. Правда, почему убийца ждал так долго, само по себе загадка. Газета утверждает, что полиция не обнаружила ничего подозрительного или признаков насилия, ничего такого, что указывало бы на что-то еще, помимо трагического самоубийства. Кто знает, может быть, он вычитал о масле болотной мяты в сообщениях об убийствах в Хэрроуфорде?
Читаю дальше. Да, похоже, я ошиблась. На клавишах пишущей машинки, на которой была отпечатана предсмертная записка, а также на бутылочке с пахучим маслом болотной мяты и пробке найдено множество отпечатков пальцев доктора Ланкастера. Он выпил масло после того, как сначала подмешал в еду обычные домашние моющие средства. Как видно, хотел, чтобы суицид получился «успешным».
Наконец я открываю четвертую страницу. Увы – содержание записки не приводится. Глава уголовного розыска штата Виктория Лайонел Коттер – интересно, это тоже «мой» Коттер? – сообщил, что подробное содержание записки, подписанной Ланкастером с помощью черно-белого автоматического пера «Монблан» с выгравированным именем владельца и титулом «Кавалер ОБИ», будет обнародовано после тщательного расследования сделанных в ней заявлений.
Коттер добавил, что доктор Ланкастер был известен наличием огромного состояния, щедрой бескорыстной поддержкой искусства и близкими связями с богатыми и влиятельными людьми. Один репортер спросил, не признался ли врач в записке в финансовых махинациях или уклонении от налогов. Коттер ответил, что он не имеет права разглашать содержание записки либо характер предполагаемых правонарушений. Другими словами, сказал «да».
Я возвращаюсь на первую страницу, чтобы прочитать о финале футбольной лиги штата Виктория, закончившемся ничьей.
Дыра гудит и пышет жаром.
Джейн
1978 год
Сегодня все иначе.
Мы сидим в саду.
Я, Элеонора и мама.
Мы с мамой не разговариваем друг с другом. Но когда-нибудь начнем разговаривать. Может быть, сегодня, может быть, завтра, а может быть, в один из следующих дней. Кирпичные стены трудно ломать, даже когда на то есть веские причины.
После того как доктор Ланкастер проглотил яд, прошло три месяца. Меня выпустили двадцать часов назад.
* * *
Хотя Элеонора ведет беседу спокойно, в ее голосе дрожит ярость.
– Четыре года! Четыре долгих года я наблюдала, как этот человек все больше богатеет, получает похвалы за меценатство в области науки и искусства. Его самодовольная рожа, модный смокинг и отвратительно идеальный галстук-бабочка мелькали на открытии галерей, балете, в театрах и даже на финале футбольной лиги. А тошнотворный особняк в Тураке? Панибратство с политиками?
Я трогаю ее за руку.
– Все нормально.
Она поворачивается ко мне.
– Нет, не нормально. Ему следовало годами мучиться, как тебе. Только в тюрьме. Представь, что о нем думали бы охранники и другие заключенные. И что они с ним сделали бы.
Мы все хмуримся.
Элеонора продолжает:
– Знаете, что противнее всего? То, как он без удержу распространялся о своих «новаторских исследованиях» и о том, сколько семей он осчастливил. Хвастал, что, получив лицензию на «прорывную» технологию замораживания и оттаивания спермы, начал продавать свой метод в клиники по всему миру. Даже не могу выразить, как я его ненавидела. Клиники всего мира платили ему сотни тысяч долларов в год и целовали грязь под его ногами. Это отвратительно.
– Знаю, – говорю я. – Я каждый день читаю газеты от корки до корки, даже раздел деловых новостей.
Элеонора шлепает по коленям сегодняшней газетой.
– Зато сегодня мы можем прочитать всю правду о нем. Давно пора, черт возьми.
Я опять киваю. Признание и глубокое покаяние доктора Ланкастера, полный текст его предсмертной записки, опубликованные в сегодняшней газете, заняли всю третью страницу.
Слово «оплодотворение» то и дело мелькает в сопровождающей статье. Оплодотворение – плод – беременность. Я вижу связь.
– Хорошо хоть теперь все знают, – с кривой улыбкой замечает Элеонора. – И ни одной грамматической ошибки или оговорки… Невозможно передать, как меня бесило все эти четыре года, что я не могу засадить его в тюрьму до скончания жизни.
– Вы сделали всё, что могли, – говорю я.
Элеонора быстро оборачивается и бросает на меня странный взгляд. Я смотрю на небо.
* * *
Сегодня все иначе.
Элеонора говорит, что не стоит питать надежд, потому что мы не знаем, кто усыновил моего ребенка и кем он был – мальчиком или девочкой. «Безымянный ребенок».
Тем не менее мы подаем объявление во все газеты
