Дом стыда - Лин Йоварт
– Вы обманывали меня, Джейн. Я вам поверила и хотела выступить в вашу защиту, а вы меня обманули. У меня могут возникнуть неприятности уже из-за того, что я пришла сюда.
Наружу вырвалась вся злость, накопленная из-за собственных ошибок и ожидания вспышки ярости, которую вызовет у Коттера несанкционированный опрос миссис Уайтхолл, проведенный вместо ареста мошенников, обманувших страховую компанию. Джейн сидела, не говоря ни слова.
– Вы лгали с самого начала, – продолжала Элеонора. – И ваше признание в том, что вы якобы бросили Макса умирать, – одно из сотен фальшивых заявлений, не так ли? Все для того, чтобы мы решили, будто вы способны отвечать за дурные поступки, а когда дело дошло бы до реальных преступлений, убийств и вы стали бы настаивать на собственной невиновности, мы подумали бы: «С какой стати ей признаваться в совершении одного убийства и отрицать другие? Она, очевидно, невиновна». Тем не менее вы, конечно, отдавали себе отчет, что рано или поздно мы установим состояние Уайтхолла, не так ли? Вы вели себя совершенно безум… – Элеонора вовремя прикусила язык.
– Совершенно безумно? – переспросила Джейн. – Возможно. На самом деле они не убивали Глорию Брауни, вы не знали?
Детектив сердито посмотрела на нее.
– Почему я не удивлена? Еще одна ложь?
Элеонора чувствовала себя одураченной. Джейн, как глупышку, обвела ее вокруг пальца ловко выдуманной историей. Детектив поверила, что Коттер добыл признание Джейн грубым наездом. Если та врала о Максе, Уайтхолле и Глории Брауни, то, может быть, Хьюсон в порядке исключения вынес правильное суждение? Может быть, Джейн действительно неисправимая лгунья, страдающая от истерической псевдологии?
Элеонора потратила массу времени впустую, сначала опрашивая скорбящую вдову, а теперь Джейн. Необходимо повторно опросить мошенников на пути в участок и, если повезет, выжать из них признание, тем самым убедив Коттера, что она провела за этим занятием все утро.
– Вы хотя бы сейчас скажете мне, кто отец вашего ребенка?
– Я уже говорила – Джозеф Уайтхолл.
– Это ведь вранье, не так ли?
Джейн немного повела головой, чтобы встретиться с детективом взглядом, и все тем же размеренным, сонным тоном, при этом внимательно глядя из-под полуопущенных век, сказала:
– Опять ложь.
– Вот именно! Поэтому прекращайте лгать, Джейн, и расскажите правду. Кто отец вашего ребенка?
В ответ – молчание.
– Ладно, – вздохнула Элеонора. – Нам теперь известно, что Джозеф Уайтхолл не мог быть отцом. У него раньше была операция, он физически не мог иметь детей. От него никто не мог забеременеть.
– Вы лжете, – сорвались с губ Джейн густые, плотные слова. – Откуда тогда взялась Гейл? И Люси?
Элеонора кивнула.
– Да, у него и жены родились Гейл и Люси – еще до операции пятьдесят пятого года, проведенной за шесть лет до того, как вы забеременели, так что…
– Мистер Уайтхолл превратил мое платье в шампанское, меня рвало в канаву. Потом во мне начал расти ребенок. Его ребенок. Вы лжете.
Почему Джейн продолжала лгать об отце ребенка после того, как призналась в убийствах и обмане насчет Глории Брауни? И зачем убивать Уайтхолла, если она реально не считала, что он ее изнасиловал?
Может быть, она прикрывает кого-то еще? Своего парня?
Однако в глазах Джейн при упоминании Уайтхолла всякий раз, даже несмотря на успокоительное, загоралась жгучая ненависть. Интересно, сохранил ли Уайтхолл после операции способность заниматься сексом и насиловать женщин? Но и в этом случае он не мог зачать ребенка. Значит, искать надо кого-то другого.
– Джейн, кто-нибудь еще делал с тобой то, что сделал в тот вечер мистер Уайтхолл?
Она закрыла глаза и простонала:
– Нет.
Один из охранников постучал пальцем по циферблату наручных часов. Элеонора тряхнула головой, вскинула указательный палец.
– Еще один вопрос. Дайте мне всего одну минуту. Пожалуйста.
– Одна минута, – согласился охранник. – Не больше.
Элеонора посмотрела на опущенную голову Джейн. Уайтхолл напоил ее до бесчувствия шампанским и изнасиловал. В Хэрроуфорде ее накачали медикаментами, чтобы она не запомнила момент родов. А теперь в психушке накачивают препаратами, чтобы не создавала помех.
– Джейн! – громко окликнула ее Элеонора.
Она открыла глаза.
– Ответьте на последний вопрос. Вы уверены, что не имели секса ни с кем другим перед тем, как забеременели?
– Я уже говорила много раз, – промямлила Джейн. – Только с Уайтхоллом.
Поднявшись, Элеонора кивнула охранникам. Один из них помог встать пациентке, другой проводил Элеонору к выходу. Пока она шла за ним по коридору, в голове вихрем крутились мысли.
Если Джейн не могла вспомнить, как занималась сексом с кем-то еще, значит, и в тот раз ее опоили. Близостью к жертве нередко пользуются не только убийцы, но и насильники. А значит, кто-то неизвестный с большой вероятностью злоупотребил доверием Джейн в своих низменных интересах.
Элеонора не могла оставить Джейн гнить в этой преисподней. Тем более что была уверена: кто-то действительно напоил и изнасиловал Джейн в 1961 году.
Элеонора впервые почувствовала жуткую личную вину как офицер полиции. Это она нашла и арестовала Джейн, из-за чего та попала в поле зрения Коттера. Тот нажал на нее и выдавил признание, Хьюсон подписал заключение и отправил ее в приют для умалишенных, но ответственной за этот исход Элеонора в равной степени считала себя.
Жить с таким камнем на душе не представлялось возможным.
Джейн
1973 год
Я говорю ей и охраннику, что, возможно, кое-что сообщила неправильно. Она кивает.
– Хорошо. Молодец. Что именно неправильно?
– Для начала – история с Уайтхоллом. Но что именно не так, я пока не знаю.
Женщина пишет, потом говорит:
– Продолжайте.
– И с Глорией Брауни.
– А с ней что не так?
– Я ее видела. Сегодня утром.
Женщина открывает папку и читает.
– Вы видели Глорию Брауни; кого, по вашим же словам, убили? Разве вы не сказали сегодня полиции, что ее вообще не существовало?
Я смотрю на охранника. Тот едва заметно шевелит бровями. Непонятно, то ли он извиняется, то ли напоминает, что здесь слышат каждое твое слово и передают наверх.
Я киваю.
– Продолжайте.
Боже, у нее как будто нет других слов, кроме «продолжайте», «хорошо» и «молодец»…
Я рассказываю, как во время завтрака у меня перехватило дыхание от стука металлических тарелок и ложек (ножи и вилки здесь, конечно, не положены), насколько этот звук напомнил мне Хэрроуфорд, и я боялась на кого-то взглянуть; как мне были противны стоны, сутолока, одинаковые робы, однообразная еда и мертвые глаза; с какой опаской я прикрывала дыру в животе, чтобы к ней никто не прикасался и не начал совать
