Слово чести - Алекс Хай
Он выдержал немного театральную паузу и продолжил:
— Многие из вас знают, что я много лет коллекционирую работы Дома Фаберже. С самой юности, попав на императорскую выставку в Эрмитаже, я восхищался их мастерством — тонкостью работы, безупречным вкусом, той особой магией, что заключена в каждом изделии. И вот однажды мне представилась возможность сделать собственный заказ…
Он обвёл взглядом зал, задержавшись на нас с отцом и матерью на секунду дольше, чем на остальных.
— Признаюсь, — продолжил он с лёгкой усмешкой, — я и не предполагал, что заказ обернётся чем-то настолько авангардным. Я просил создать для меня красивую и уникальную вещь. Но получил же нечто, чему, полагаю, ещё предстоит войти в учебники мировой артефакторики. И это, друзья мои, покорило меня даже больше, чем я мог рассчитывать.
По залу прокатился возбуждённый гул.
— Позвольте представить вам людей, благодаря которым это чудо появилось на свет, — сказал Дядя Костя, жестом приглашая нас подняться ближе. — Александр Васильевич Фаберже, автор идеи и глава проекта. Василий Фридрихович Фаберже, Грандмастер девятого ранга. Лидия Павловна Фаберже, автор дизайна. Сергей Петрович Воронин, старший мастер по металлу. Гемолог Егоров. И Николай Холмский, чей вклад в механику изделия сложно переоценить…
Каждое имя сопровождалось волной аплодисментов, и я видел, как Воронин, стоявший у самого края возвышения, покраснел до корней волос, а Холмский вытянулся по струнке, словно курсант на смотре.
Овации звучали долго — но по нетерпеливым взглядам, устремлённым на укрытое бархатом возвышение, было ясно: гости ждали главного.
— Александр Васильевич, — сказал Дядя Костя, поворачиваясь ко мне, — вы главный автор этого шедевра. Не откажите гостям в удовольствии — расскажите, что вас вдохновило.
Я вышел чуть вперёд, ощущая на себе сотни любопытных взглядов.
— Мысль о вселенной начинается с точки, — сказал я просто. — С точки бесконечной плотности, в которой рождается всё сущее. Мы назвали эту работу «Сингулярностью» ради красивого слова, а потому, что в её сердце лежит именно такая точка — активный чёрный бразильский алмаз, редчайший камень, способный не отдавать силу, а поглощать её. Это не мёртвый самоцвет, но камень с особой природой и уникальными свойствами. И нашей задачей было не переспорить его природу, а найти способ заставить её работать во благо. Мы придумали артефактный контур, где поглощение и есть источник света — так же, как материя, падающая в чёрную дыру, разгорается перед тем, как исчезнуть навсегда.
Зал слушал затаив дыхание — даже те, кто явно ничего не смыслил в артефакторике, кивали с видом заворожённых слушателей.
— Что ж, — сказал Дядя Костя, — полагаю, мы достаточно заинтриговали наших гостей. Пришло время явить им ваш новый шедевр.
Он подал едва заметный знак, и откуда-то сверху полилась тихая, торжественная музыка — струнный квартет заиграл что-то медленное, нарастающее, как в ключевой сцене кинофильма.
Бархат медленно пополз вниз, открывая взглядам гостей главный экспонат.
Яйцо стояло на простой подставке — закрытое, тёмное, матовое. Просто чёрный металл без единого блика, без единой видимой детали. Абсолютная тьма.
В первые мгновения по залу пробежал негромкий гул разочарования. Одна из дам за моей спиной тихо шепнула соседке: «И это всё? Но я ждала чего-то более впечатляющего…»
Другой голос, мужской, снисходительно заметил, что за такие деньги можно было бы ожидать хоть немного золота. Эх, дружище, знал бы ты, чего стоит создать такое покрытие…
Вспышки фотоаппаратов защёлкали вразнобой — репортёры снимали, невзирая на реакцию публики. В конце концов, разочарование тоже неплохо продаётся, если подать его с громким заголовком.
Дядя Костя же, судя по хитрой полуулыбке на его лице, наслаждался этим моментом ничуть не меньше, чем предвкушал следующий. Он умел держать паузу лучше иного актёра императорских театров.
Хозяин вечера подошёл к витрине, открыл дверцу и одним ловким, отработанным движением коснулся скрытого механизма.
Яйцо раскрылось.
Тонкие лепестки скорлупы разошлись в стороны, будто распускающийся цветок, и перед гостями открылась маленькая вселенная — спиральные рукава из прозрачных якутских бриллиантов, поле мелких чёрных камней, рассыпанное звёздной пылью, изумрудный узел на витке. А в самом центре — чёрное, бездонное сердце бразильского алмаза.
Зал ахнул разом — искренне, без наигранности, как ахают люди, увидевшие нечто, чего они прежде не встречали никогда в жизни.
— Константин Филиппович, — сказал я, поймав взгляд авторитета, — прошу, окажите нам честь. Активируйте его на правах первого и единственного владельца.
Он подошёл, взял с серебряного подноса тонкие белые перчатки, надел их и положил ладонь над яйцом. Едва заметным прикосновением он дотронулся до активирующего бриллианта…
В следующий миг в яйце загорелась первая искра. Спираль вспыхнула и потянулась к центру. Ядро жадно приняло первый импульс — и маленькая вселенная закрутилась, засияла, задышала.
Люди в первых рядах взволнованно охнули, и зал взорвался овациями — но не вежливыми аплодисментами, а настоящим, искренним грохотом ладоней, от которого зазвенели даже хрустальные подвески на люстрах.
Я стоял, наблюдая за реакцией гостей, — искушённые коллекционеры подступали ближе, разглядывая живую спираль с тем же азартом, что и Дядя Костя когда-то в нашей мастерской.
Кто-то из знатоков вслух восхищался игрой камней, кто-то допытывался у соседа, как вообще возможно добиться такой плавности движения света. Какой-то военный с орденской планкой заявил, что ничего подобного не видел даже на приёме у Шуваловой, и это, судя по реакции окружающих, было высшей похвалой из его уст.
— За Дом Фаберже! — провозгласил Дядя Костя, поднимая бокал, поднесённый ему официантом. — За их талант, их упорство и их безумную, прекрасную дерзость, благодаря которой родилось это чудо!
— За Фаберже! — подхватил зал, и звон десятков бокалов слился в один долгий, мелодичный аккорд.
Дальше вечер превратился в водоворот, из которого мне уже не суждено было выбраться до самого его окончания.
Аккредитованные журналисты обступили нас плотным кольцом, наперебой задавая вопросы. Светские дамы желали узнать секреты вдохновения. Коллекционеры — а их набралось не меньше десятка — интересовались, возможно ли заказать нечто подобное для собственных собраний, и я вежливо, но твёрдо объяснял каждому, что подобных активных чёрных алмазов в мире считаные единицы, а значит, и повторить «Сингулярность» буквально не выйдет никогда — разве что придумать что-то иное, столь же уникальное.
Один пожилой господин с орденом на груди и явно избыточным самомнением попытался было настаивать, что деньги решают любые вопросы редкости, — но, услышав в ответ вежливое «редкость, ваше превосходительство, тем и хороша, что не продаётся за любые деньги», предпочёл сменить тему и переключиться на менее болезненный для самолюбия
