Все любят Маргариту, но она мертва - Рози Стори
Раньше в спальне Маргариты вовсю играла бы музыка, по которой можно было угадать, в каком она настроении. Несмотря на тишину, Поппи постучала – сила привычки, – а потом повернула ручку двери. Посмотрела на плакаты Blur и Blondie. В коробке под кроватью до сих пор лежали Барби. На полках стояли учебники и папки-скоросшиватели. И лежали палетки теней для глаз – куча оттенков, которые никто никогда не использует до конца, и эти тени переживут их всех.
Поппи подошла к платяному шкафу и распахнула его. На обратной стороне дверцы висел ее халат.
– Ах ты стерва, – прошептала она, накинула на себя халат поверх одежды и обернулась на аккуратно прибранную кровать.
На кухне Поппи поела вместе с отцом домашние мюсли. Они соблюдали взаимоуважительное молчание. Отец читал статью про глубоководную рыбную ловлю, а Поппи разглядывала буфет – все его полки были забиты открытками, приглашениями, квитанциями, горшками с отвертками, пилками и фломастерами, большей частью без колпачков. Вошла мать в джинсах, белой футболке и синей рубашке нараспашку. Она уложила волосы, но одну бигуди забыла снять, и та так и болталась.
– Так что, поедешь со мной в церковь, Поппет?
– Ну, наверное… – сказала Поппи. Кроме долгих прогулок по пляжу со старой отцовской камерой, она не делала ничего. Вчера, например, весь день просидела на полу в кладовке, прячась от жизни.
– Тогда иди оденься, дорогая.
Поппи посмотрела на халат.
– А давай сделаем вид, что это домашнее платье. – Она встала и осторожно вынула из волос матери бигуди, потом положила его на стопку каталогов на кухонном столе.
– Да и т-так н-нормально. С н-ней все н-нормально. П-пусть т-только обуется, – сказал отец, глядя на Поппи с полуулыбкой. В его лице Поппи увидела Маргариту и отвернулась.
Церковь была недалеко, но ехали они медленно: «лендровер» был нагружен срезанными цветами и ветками. Они стояли в ведрах с водой, и Поппи слышала, как эта вода периодически выплескивается.
– Что происходит, Поппет? Откуда такая тоска? – спросила мать Поппи. Этого следовало ожидать.
– В смысле? – Поппи оперла подбородок о ладонь и разглядывала обочины знакомой с детства улицы.
– Мы очень рады, что ты приехала, но надолго ли ты собираешься остаться?
– Мама, мне некуда идти! – выдохнула Поппи.
– Но что случилось? Может, все-таки расскажешь нам?
И что Поппи могла сказать родителям? С чего хотя бы начать? Сестра ее предала, а потом бросила. Карьера зашла в тупик. Бывший жених, с которым она прожила много лет, оказался отвратительным, да и сама она так себе. И вдобавок ко всему этому Джейк разодрал ее сердце на части. Прогнал через соковыжималку.
– Поверь мне, мама, все действительно ужасно.
Они въехали на забитую церковную парковку.
– Похоже, хор уже репетирует. – Мама осторожно припарковала «лендровер» и повернулась к Поппи. На ее морщинистом лице гладкими островками выступали высокие скулы. – Ну, я тебя слушаю.
– Лучше тебе не знать, мама. Уж поверь.
– Я так понимаю, ты порвала с Сэмом и выехала из квартиры, и если ты хочешь именно этого, то пожалуйста. Мы-то только одного хотим, Поппи: чтобы ты была счастлива. – Мать достала из бардачка помаду, опустила зеркало и аккуратно накрасилась. Она сжала губы, потом предложила помаду дочери, будто губки как у кинозвезды могли ей помочь.
Поппи взяла помаду и, не глядя в зеркало, нарисовала себе широченную клоунскую улыбку.
– Ну как?
– Поппи! – Мать выхватила у нее помаду. – Не веди себя как ребенок!
Но Поппи хотела вести себя именно как ребенок. Она не хотела больше быть взрослой и самостоятельно справляться со всеми чудовищными сложностями жизни.
– Мама! Ну ладно, ну хорошо! Маргарита переспала с Сэмом, прямо вот занималась с ним сексом!
– Ох, дорогая, я очень сочувствую. – Мать убрала помаду в сумку и достала клетчатый платок. – Ну, тогда понятно, почему ты больше не хочешь замуж, хотя, если бы ты решила попробовать обсудить это с ним и решить проблему, я бы тоже тебя поддержала. – Она послюнила платок и попыталась вытереть лицо Поппи.
– Что-что? – Поппи выхватила платок и кинула его на заднее сиденье. – Нет! Ты в каком вообще веке живешь? Я его ненавижу! А что до нее, ну… – Поппи горько хохотнула. – Поздравляю, ты вырастила стерву и садистку. И знаешь что… может, хорошо, что ее больше тут нет. Может, хорошо, что она…
– Поппи! – закричала мать, и Поппи вздрогнула. На долю секунды ей показалось, что мать ее сейчас ударит. – Возьми себя в руки. Постыдись говорить такие вещи. Мне вот сейчас за тебя стыдно. – Мать отстегнула ремень, открыла дверь и вышла из машины. Когда она снова обернулась к Поппи, на лице ее было что-то ужасное – это пугало, но одновременно, как ни странно, бодрило, потому что Поппи заставила мать повести себя так, как на ее памяти мать себя не вела никогда в жизни.
– Я тебе скажу то же самое, что мне пришлось сказать твоей сестре… – Мать говорила твердо, но голос ее чуть-чуть срывался. – Лучший совет, который я когда-либо получала, – это прощать обиды. Вне зависимости от того, сожалеет ли обидевший тебя человек. Извинился ли он и извинится ли когда-нибудь. Прощать надо просто потому, что наши собственные души заслуживают покоя.
– Ты вообще слышала, что я сказала? – Поппи трясло. У нее было такое ощущение, что ее затянуло в параллельную вселенную. Семья ее уплывала куда-то вдаль. – Маргарита трахнула моего бойфренда. Специально. Преднамеренно. А она его ненавидела, так что не то чтобы…
– А ты слышала, что сказала я, Поппи? Единственное, что ты можешь изменить в этой ситуации, – это твои эмоции. – Мать всегда была стоиком. – Маргарита не сможет жить свою чудесную жизнь дальше, но ты-то можешь. Так
