Все любят Маргариту, но она мертва - Рози Стори
Поппи демонстративно отвернулась – не собиралась она никуда идти. Даже ремень не стала отстегивать.
– Хорошо, – сказала мать и закрыла дверь.
Поппи наблюдала в зеркало заднего вида за тем, как ее мать с трудом тащит в церковь ведра со срезанными цветами. Легко ей говорить про прощение – она с рождения в психологически привилегированном положении, вечно совершенно, сверхъестественно спокойна. И потом, что вообще мама знает о прощении? Никто ее никогда не обижал, вся ее жизнь как очаровательное стихотворение. Да и Маргарите разве кого-нибудь приходилось прощать? С какой стати мама вообще это сказала? «Мне пришлось сказать твоей сестре…» Если где-то что-то бурлило, Маргарита всегда оказывалась в центре шторма.
Поппи опустила зеркало. Помада у нее на лице засохла, и это было неприятно. Она чувствовала себя как Джокер, только хуже. Поппи облизнула пальцы и начала тереть лицо.
Вернулась мать и открыла багажник.
– Я купила лаванды посадить на могиле твоей сестры, сходишь со мной? – Ни на лице, ни в голосе у нее не чувствовалось раздражения. Она снова стала мягкой и доброй.
– Нет, – ровно сказала Поппи. В церкви уже запел хор, она слышала, как взмывают ввысь их голоса. Поппи узнала «Панис Ангеликус». Они с сестрой обе были в хоре и пели этот гимн в школе.
– Ты когда последний раз была у нее на могиле? Мы уже поставили памятник. Сходи со мной, пожалуйста.
– Я сказала – нет, мама.
Поппи так и сидела пристегнутая на пассажирском сиденье, глядя, как мать выходит с парковки и пробирается между мертвецами. У могилы Маргариты она опустилась на колени, взяла лопату и подсадила лаванду к другим цветам – она превратила могилу Маргариты в настоящую клумбу. Поппи видно было, как колышутся белые ромашки, синие васильки, желтые люпины и розовые космеи. Еще мама растила там плетистую розовую розу, которая должна была обвить памятник. Поппи сидела и смотрела, как она обрезает цветы, как прибирается и копошится там, где спит ее старшая дочь.
Когда они вернулись домой, отец Поппи стоял на ступеньке с переносной трубкой домашнего телефона.
– Это Д-джетта, – сказал он, когда Поппи открыла дверь машины.
– Я перезвоню, – крикнула Поппи. Перезванивать она не собиралась.
– Вот она, – произнес отец, спускаясь, и сунул трубку ей в руки.
Поппи прошла мимо него через кухню к себе в спальню. Закрыла дверь.
– Алло?
– Ох, Поппи! Я так беспокоилась. Как у тебя дела?
– В целом жизнь чудесная и все отлично, поболтаем в другой раз, пока!
– Поппи, ну пожалуйста! – взмолилась Джетта. – Ты не можешь вот так убежать и не отвечать. Не можешь меня игнорировать. Я очень беспокоюсь.
– Я могу делать, что хочу, – резко сказала Поппи и села на кровать.
– Можно тебя повидать? Я бы завтра первым же поездом приехала.
– Нет. – Поппи нужно было больше времени. Она пока еще не решила, насколько именно больше.
– А с Сэмом ты поговорила? – На заднем плане было слышно, как дочь Джетты чего-то от нее хочет. – Иди спроси папу, – сказала Джетта другим тоном.
– Нет, – повторила Поппи.
В прошлую субботу в полчетвертого утра Поппи ушла из квартиры Маргариты, ушла от Джейка и села на ночной автобус до вокзала Паддингтон. Где-то в пять утра, когда она сидела замерзшая на тротуаре у «Макдоналдса», она оставила сообщение на автоответчике Сэма, поблагодарив его за информацию о предательстве и уведомив, что теперь знает, что он сделал. Потом пошли утренние поезда, она купила билет и уехала из Лондона. Сэм прислал ответ на следующий день. «Понятия не имею, о чем ты. Похоже, у тебя все спуталось в голове. Обсудим лично, когда вернусь».
– Он ни в чем не признался. И честно говоря, не знаю, признается ли. – Поппи предвидела новую ложь. – Наверное, скоро надо будет съездить в квартиру. Забрать вещи. Так что придется, очевидно, последний раз все проговорить. Не знаю, что из этого выйдет. Вряд ли Сэм все закончит без ссоры.
– Не хочешь – не езди, – отозвалась Джетта. – Твои вещи могу забрать я. Мы вдвоем со Стефаном.
Поппи игнорировала Джетту, потому что хотела ее наказать, но успела соскучиться по подруге и теперь осознала, что простит Джетту. Что хочет ее простить не только потому, что Джетта очевидно сожалеет о своем поведении, а душа Поппи требует покоя, но еще и потому, что та поступила так, как поступила, думая, что действует в ее интересах, что так она причинит ей меньше всего вреда.
– Так вы поэтому с Маргаритой в прошлом году разругались? – спросила Поппи. Вопрос прозвучал шепотом. – Из-за того, что случилось с Сэмом?
– Ну конечно! Господи, Поппи, это было ужасно. Просто кошмарно. Я ей сказала, что, если она это сделает, нашей дружбе конец, и ее это страшно возмутило. Мы наорали друг на друга, и я тогда правда думала, что мы больше никогда с ней не будем разговаривать. Хотела бы я, чтобы она не делилась со мной вообще всем подряд. И при этом ожидала, что я буду каждый раз с ней соглашаться.
– Не могу себе представить, о чем она вообще думала, – сказала Поппи, нахмурившись и запустив руку в волосы. Она пыталась найти хоть каплю рациональности в плане сестры. – Это как-то бессмысленно.
– Конечно. Конечно, бессмысленно. Но ей казалось, что смысл есть. Она была совершенно убеждена в своей правоте. Настолько, что готова была сделать больно тебе, испортить дружбу со мной. Господи… – Джетта вздохнула, явно вспоминая, как это все было ужасно. – Все лето, пока мы с ней не разговаривали, я ждала, что ты позвонишь и будешь мне в ужасе рассказывать про них с Сэмом. А потом ты позвонила и заговорила совсем не про Сэма. – Джетта помолчала; Поппи вспомнила тот день и тот звонок. Она понимала, что они с Джеттой обе вернулись мыслями в тот летний
