Отпустить 10-го - Хлоя Уолш
— Ну, дедушка на небесах с Боженькой, там его мучения закончились.
— Мучения?
— В смысле, его больше не мучают голоса.
— Боженька вылечил дедушку?
— Ага. На небесах у людей ничего не болит.
Я улыбнулась про себя.
Приятная мысль.
— Папа тоже слышит голоса? Поэтому он на меня злится?
— Нет, с папой все в порядке. — Кива горестно вздохнула. — И он на тебя не злится, честное слово. Просто переживает, что история может повториться, и боится.
— Меня?
— Нет, Лиз, не тебя. Папа... Короче, тут все сложно, а ты еще маленькая, не поймешь. — Кива со вздохом погладила меня по щеке и улыбнулась, только лицо было грустное-грустное. — Вырастешь — объясню.
— Нет, хочу сейчас.
— Поверь, не хочешь.
— Ты тоже маленькая, — возразила я, — а почему-то понимаешь.
— Лучше бы не понимала, учитывая, чего мне это стоило. — Говорила сестра тоже грустно-грустно.
— А та тетенька? Она тоже хочет к Боженьке, чтобы не слышать голоса? Как ее папочка?
— Нет. Нелл положили в больницу, и врачи придумали, как прогнать голоса.
— И как?
— Особым лекарством.
— Значит, она поправилась?
— Нет, Лиз, не поправилась, — буркнула Кива, — потому что она его не принимает.
Мне вспомнились лекарства в шкафчике ванной, бутылочка с надписью «Элизабет Янг». Каждый день мама доставала оттуда по таблетке и давала мне.
— Получается, мы с тетенькой обе болеем? — Внутри опять сделалось горячо, веселье улетучилось. — У меня тоже что-то с головой?
Конечно да.
Иначе я бы не слышала голосов.
Каждую ночь они шептали мне на ухо перед сном.
— Нет, глупышка. — Голос Кивы звучал жестко. И сердито. Как папин. — Твои таблетки снимают боль.
— Нет. — Она думает, я не знаю, как выглядят таблетки от боли? — Боль снимают розовые.
Сестра врала.
И мне это совсем не нравилось.
Перед глазами все поплыло.
— Лиз?
— Я тоже их слышу, Кива. — Я вскочила, ощущая зуд во всем теле. — И вижу всякое. Во сне. Монстр хватает меня длинными когтями и тянет вниз...
— Замолчи! — Сестра зажала мне рот ладонью. — Лиззи, не говори так! Никогда! Ты не больна. И не слышишь никаких голосов. С тобой все хорошо. Нас миновала эта дрянь — и тебя, и меня, и папу. Ты обычный ребенок, а твои чудачества скоро пройдут.
Я замотала головой — растерянная, пылающая.
Кожа зудела.
Пальцы превратились в царапки.
Жар распирал горло, норовил вырваться на волю.
— Ты не больна, — повторила сестра, продолжая зажимать мне рот. — Вот и веди себя нормально, иначе закончишь как она.
31 декабря 1992 года
Лиззи
— Уже приехали? — Я вытянула шею, но груды чемоданов на заднем сиденье папиной машины закрывали весь обзор.
— Спросишь еще раз, и я вытолкаю тебя на обочину, — буркнула сестра, ткнув меня локтем.
Машина была забита под завязку, поэтому нам с Кивой приходилось сидеть, тесно прижавшись друг к другу, ее локоть лежал поверх моего.
— Когда ты молчала, было лучше.
— Кива! — хором возмутились родители.
Она снова ткнула меня в бок, включила плеер и, облокотившись на мою руку, выкрутила звук на полную. В наушниках заиграла «Do They Know It’s Christmas?».
Прищурившись, я тоже пихнула ее локтем, высвободила руку и уставилась в окно.
— Снег! — радостно воскликнула я, глядя, как вокруг кружат белые хлопья. — Мы уже приехали?
— Боже, дай мне сил, — пробормотал папа, а мама тихонько засмеялась.
— Видишь дорожный знак, милая? Посмотри внимательно.
Я завертела головой и наконец заметила на обочине огромный указатель:
БАЛЛИЛАГИН
ГРАФСТВО КОРК
— Вижу! — Я запрыгала на сиденье. — Нам сюда? Мы приехали?
— Почти, — радостно откликнулась мама. — Минут через пять будем на месте.
Я прижалась носом к стеклу и улыбнулась. На землю налипал снег. Очень красиво. На другой стороне парка дети играли в снежки.
— Ты здесь родилась, мамочка?
— Да, милая. Я родилась и выросла в Баллилагине.
— Баллилагин, — медленно повторила я, чтобы не ошибиться.
Город оказался большим, с длинными рядами магазинов и пабов. Повсюду — на столбах, на окнах — висели рождественские гирлянды. На магазинах и некоторых домах развевались красно-белые флаги. Флаги Корка. У папы, в Типперери, флаги желто-синие.
— Кинотеатр! — Кива выдернула наушники и, перегнувшись через меня, уставилась в окно. — Развлекательный центр!
— Он самый, — засмеялась мама, веселая как никогда.
— А бассейн там есть?
— Ага, — ответила мама. — И бассейн, и боулинг.
Вскоре город остался позади. Папа свернул на дорогу поменьше и остановился перед огромными воротами.
— Вау... — пробормотала Кива и прочитала надпись с блестящей таблички, висевшей на гигантском каменном столбе: — «Олд-Холл-хаус, Робин-Хилл-роуд, Верхний Северо-Запад, Баллилагин».
— Робин-Хилл-роуд, — захихикала я, наблюдая за открывающимися створками. — Смешно.
Под колесами захрустел гравий; папа въехал в ворота, поднялся по извилистой дорожке, обсаженной деревьями, и затормозил перед домом.
— Мы на месте! — радостно объявила мама. — Добро пожаловать домой, девочки.
Я открыла дверцу, однако Кива перелезла через меня и выскочила первой.
— Ух ты! — выдохнула она и закружилась на месте. — Пап, это все наше?
— Нет, — пробормотал папа и, обогнув машину, распахнул пассажирскую дверцу. — Это мамино.
— Да, ферма с таким рядом не стояла, — рассмеялась Кива, не переставая кружиться. — Лиззи, иди скорее сюда!
Я выбралась из автомобиля и, разбрасывая в разные стороны гравий, побежала к сестре, успевшей перемахнуть через деревянный забор.
— У нас есть внутренний двор. И луг! — восторженно перечисляла Кива. — И амбары! И конюшни! — Она перелезла через следующую ограду и взвизгнула: — О господи! Здесь даже фруктовый сад!
— Это дворец? — пыхтела я, стараясь взобраться на первый забор.
— Нет, это усадьба! — крикнула Кива. — И она наша!
— Девочки! — рявкнул папа. (Они с мамой в обнимку стояли у дома.) — Живо сюда!
Спрыгнув с изгороди, я поспешила на зов; даже сердитый папа не мог испортить мне настроение.
— Ну вот, девочки. — Мама с улыбкой повернула в замке ключ, и папа распахнул перед ней огромную дверь. — Наше родовое гнездо.
— Обалдеть! — Оттолкнув меня, Кива влетела
