Белое крыло - Анна Дарвага
– Расскажи, как вы тогда выстояли, Фаби? Это же был ад на земле!
– И на небе тоже ад! Раз – и в один момент нас лишили дара предвидения. Тогда нам казалось, что мы оглохли и ослепли. Ангелы впадали в ступор, не могли ориентироваться в пространстве, почти вреза́лись в углы и долго не могли настроить свою систему координат. Понятно, что многие просто не могли с этим смириться. Я потеряла нескольких хороших товарищей.
– Что с ними случилось? – спросил Габи.
– Кто‑то перешел на сторону лукавых, кто‑то просто одичал и сгинул… в Тени, – сказала Фаби, разворачивая еще одну конфету. – Но даже от таких потрясений можно оправиться, если просто перетерпеть первый шок и смириться с тем, что придется сначала набить шишки. Двое дитять стали жертвами моей глухоты. Мне до сих пор ужасно стыдно. Одним словом: нынче мы живем в хорошие времена, если тебя выводит из равновесия пара странных случаев с ангелами.
«Перспектива», – подумал Габи, хотя и не чувствовал, что наставление и жизненный опыт Фаби его по-настоящему утешили.
– Переводя разговор в более веселое русло, хотела пригласить тебя на рождественский концерт нашего хора! – с восторгом возгласила Фаби, поймав запястье Габи.
– С удовольствием! Значит, вы продолжаете репетировать?
– Конечно! К празднику изучили ораторию «Победа света». Это нечто…
Разговоров хватило еще на два часа. Дитяти облазили горящий новогодними украшениями молл, попили пряничный кофе, надушились всеми духами и собрались расставаться. Наступали сумерки. Люди отправились на подземную парковку. Горели люминесцентные прямоугольники. Грохотали тележками покупатели, выкатывая габаритные покупки к машинам. На выходе из раздвижных дверей Габи вытянулся и насторожился.
– Ты чувствуешь, Фаб? – спросил он.
– Да, чувствую. И даже вижу, – сказала Фаби и вытянула руку в сторону.
Габи повернулся в указанном направлении и увидел дьявола. Он стоял рядом с одной из опорных колонн, нагло рассматривал ангелов и криво ухмылялся. Лукавый был невероятно красив – с черными волосами, тонкими правильными чертами лица, синими глазами и яркими красными губами. Он выглядел поджарым, элегантным и безупречным в своем немного старомодном черном костюме. От человека его отличали только смоляные крылья и торчавшие из-под штанин черные перепончатые лапы, похожие на бакланьи.
– Убирайся! – крикнула Фаби. Не дождавшись, пока она сверкнет зарницей, супостат рассмеялся, взмахнул огромными шуршащими крыльями и ракетой вылетел с парковки.
– Ничего хорошего не сулит! – мрачно сказал Габи.
– Ни грамма хорошего, – подтвердила Фаби. – Берегите себя!
– И вы!
Ангелы обнялись, расцеловались и на плечах своих людей разошлись в направлении наступающего зимнего вечера.
Глава 8
Вопросы остались
Порядок получался у Габи лучше всего. Аккуратные строчки ровным почерком на белом, как платье невесты, листе бумаги. Выверенные, логично уложенные мысли. Габи поскрипывал пером над ухом дитяти, которая уставилась в монитор и поминутно перескакивала от одного окна к другому – от «Ворда» к почте, от почты к «Скайпу», оттуда к «Телеграму», из него в телефон. От этого мельтешения дрожь пробежала по спине Габи, и он обмахнул свою подопечную записями: это на некоторое время замедлило и упорядочило действия дитяти. Однако вскоре эффект прошел, и она снова, как сумасшедший воробей, принялась перескакивать с окна на окно. Дитятя называла это многозадачностью. Габи называл это хаосом.
Кот уютно дрых, свесив голову с края дивана и уперев лапы в спинку. Глядя на эту умильную мягкую мордочку, даже Габи хотелось лечь рядом и свернуться калачиком, но он продолжал работать. Когда он еще учился в школе ангелов, ему хорошо давался закон, метрики (очень важны, чтобы подсчитывать и назначать КПЭ), чудеса и прочие решающие дисциплины, но счет времени для него терялся именно в заботах. Он мог вступить в чин Господств – духов мудрости, – но ему нравилось хранительское место. Габи выбрал его не зря. Он мог сутками взращивать в учебных колбочках сначала лягушонка, потом синицу, затем ежика. Их было двое, лучших в этой дисциплине, – он и Агатон. Им уже доверили котят, пока другие ангелы вглядывались в тренировочных карпов с таким же выражением лиц, с каким рыбы из-за стекла вглядывались в ангелов.
Трех своих учебных людей, существующих только в прозрачной колбе, Габи провел по их предначертаниям блестяще. Каждый экземпляр – от самого благополучного до самого проблемного – преодолевал препятствия, достигал вершин, вовремя веселился и печалился, а потом, исполненный жизни, отходил с миром.
Выпуск Габи в реальную жизнь пришелся на турбулентное время. Первого своего живого человека Габи получил в конце восемнадцатого века и, как назло, во Франции. Когда твой карапуз рождается в белых кружевах и с колыбели окружен заботой нянюшек и мамушек, не ожидаешь, что через двадцать лет придется во весь опор уносить ноги от гильотины. До того, как взмыленная лошадь пересекла границу с Испанскими Нидерландами, Габи от волнения чуть не сожрал свою тунику. Во время побега он одной рукой придерживал треуголку на затылке дитяти, а другой всаживал в кобылу светлые чары в таких объемах, что, случись граница чуть дальше, у животного бы наверняка отросли крылья.
Дитятя, как назло, оказался тот еще сорвиголова. Несколько раз дрался на дуэли, злоупотреблял картами, да еще был охотник лазить в окна к хорошеньким барышням, отчего Габи не раз приходилось иметь дело с мушкетами и шпагами. В один прекрасный день ему такая жизнь осточертела, и в очередной уличной драке он позволил клинку поцарапать шею дитяте аккурат у сонной артерии. Еще бы пара миллиметров – и конец истории. Впечатлившись, дитятя охолонул, нашел богатую невесту и завел выводок розовощеких спиногрызов. Через три десятка лет у него были достопочтенное пузо, моральный авторитет и должность бургомистра. Как полагается приличному бюргеру, он отошел в мир иной от апоплексического удара, окруженный искренне плачущими по нему женщинами. За отлично проведенный дебют на таком сложном материале Константин выписал Габи баснословную премию, которая разошлась в тот же вечер в таверне «Лунные мельницы».
Потом Габи маневрировал по перипетиям женской судьбы в рабочих окраинах Лондона. С тех пор он ненавидел смог и вид кровяной колбасы. Дальше переместился на греческие острова, где ему то и дело приходилось вытаскивать подопечного из исторических переделок. Затем его перебросили за океан, там он помогал дитяте в пути с захудалой фермы до верхнего этажа Эмпайр-стейт-билдинг. Ненадолго отправили
