Слово чести - Алекс Хай
Я взял карандаш и подправил ещё одну линию у черенка — она там сходилась немного резковато. Но я придумал, как сделать её более плавной.
Потом ещё подумал и приписал в углу маленькую пометку: «Турмалин, лучше с золотистым оттенком. Может быть, с тонкими прожилками».
И прикинул сроки. Канделябры сейчас были в приоритете параллельно с «Сингулярностью». Плюс подготовка к Поднебесной с Сюем. Приём двадцать восьмого числа, а ещё начало подготовке к самой свадьбе, пусть она и состоится лишь следующей весной. Если работать по ночам, как привык, — можно успеть сделать брошь до двадцать восьмого…
Я провёл карандашом ещё пару штрихов, но вдруг остановился.
Нет.
Всё же не нужно. Не сейчас.
Этот вечер будет праздником Лены и Дениса. Я не хотел оттянуть даже малейшей доли внимания на себя. Пусть они насладятся счастьем и любовью.
Так что в тот вечер я выйду к Самойловым без подарков и без жестов. Да, я хотел сделать особенное украшение в подарок Алле, но не желал, чтобы её родители расценили это как попытку их подкупить.
Я выйду туда как наследник Дома Фаберже. Как Грандмастер восьмого ранга. Мастер, чьё имя за этот год прозвучало уже при двух императорских дворах. И мне не нужно пытаться привлечь их внимание. Самойловы должны сами взглянуть на мою семью иначе.
Если всех наших достижений Самойловым покажется мало — тут уже никакая брошь не поможет.
Так что брошь будет потом. Когда станет понятно, нужна ли она вообще.
Глава 4
Связанный с помолвкой ажиотаж начал понемногу утихать.
Газетчики выдохлись, корзины с цветами в холле и открытки сменились стопками деловой почты. А я наконец-то смог вернуться в мастерскую, где меня ждали вещи куда более приятные, понятные и привычные.
К концу недели подарочные канделябры были почти готовы.
Воронин довёл обе основы до того состояния, когда придраться уже не к чему, — но, разумеется, всё равно придирался. Я застал его склонившимся над «женским» канделябром, тем, что с живой цветочной гравировкой и парой скромных топазов у основания. Мастер водил по серебру кусочком замши, ловил блик под лампой, хмурился и снова водил.
— Что не так? — спросил я.
— Всё так, — проворчал он. — Просто полирую, нужно на полировке проверить все изъяны.
Я покачал головой.
— Сергей Петрович, вы это серебро полируете уже в третий раз. Оно скоро само начнёт вырабатывать электроэнергию.
— Ну и пусть, — буркнул Воронин. — Это подарок для Елены Васильевны! А он должен быть совершенным, под стать вашей сестрице! Лучше я уж лишний день потрачу на проверку, чем случайно что-нибудь упущу…
Спорить с ним смысла не имело. Будучи и сам перфекционистом, я его прекрасно понимал. Впрочем, у нас это качество выходило за рамки семейного. Профессия требовала особого внимания даже к мельчайшим деталям. Но Воронин был первым даже среди перфекционистов.
А в дальнем углу колдовал — во всех смыслах — Коля Холмский.
Я подошёл тихо, чтобы не сбить подмастерье. Николай сидел над «мужским» канделябром и потихоньку заканчивал второй слой контура., который сам придумал на прошлой неделе. На экспериментальном образце получилось пустить стабилизацию не только по пламени, но и по самому телу подсвечника, чтобы свеча горела ровно, без потёков, и тянула чуть дольше.
Сейчас на держателе горела пробная свеча. Огонёк горел неподвижно, словно нарисованный, — ни мерцания, ни дрожи. Под ним на серебре едва заметно светилась артефактная вязь.
— Держит? — спросил я.
— Ещё как… — Холмский не отрывал взгляда от пламени, словно боялся, что стоит моргнуть, и всё развалится. — Вторые сутки горит на одном фитиле. Александр Васильевич, я тут самоцветы поменял — взял не горный хрусталь, а пару халцедонов помельче. С халцедоном воздух идёт чище. Огонёк сразу встал.
Я посмотрел на ровное пламя, на спокойную золотистую вязь, на сосредоточенное лицо вчерашнего выпускника академии — и поймал себя на том, что горжусь этим пареньком.
— Молодец, Николай, — сказал я просто. — Это первая твоя работа как артефактора после получения ранга. И она очень хорошая.
Холмский покраснел, смущённо улыбнулся и уткнулся обратно в подсвечник. Похвалу он принимал скромно, словно всё никак до конца не мог поверить в собственные силы.
Дверь скрипнула. В проёме показался силуэт Лены.
— Саша, пришёл счёт по платине. Посмотри, всё ли по расчётам верно. Сразу тогда отправлю в банк.
Я пробежал глазами по строчкам, кивнул и вернул бумагу сестре.
— Да, всё вено. Мы как раз небольшой запас взяли под эксперименты с «Сингулярностью».
— Ага, спасибо. — Она задержалась на пороге, окинула взглядом мастерскую — канделябры, верстаки, разложенный инструмент — и вдруг улыбнулась. — Красиво у вас тут…
— Это пока я не начал ломать голову над одной штукой, — отозвался я. — Через час тут будет полный бардак.
Лена фыркнула и ушла. А я спустился выпить кофе и собраться с мыслями.
Потому что с канделябрами всё было ясно. А вот с «Сингулярностью» — ещё нет.
Материалы я, наконец, собрал все до единого. Мелкие чёрные бриллианты лежали в хранилище россыпью, как горсть угольной крошки. Цветные самоцветы среднего порядка из нашей коллекции. Серебро, золото, платина. И главное — центральный камень. Активный чёрный бриллиант от Дяди Кости фантазийной огранки, глубокий и густой, как безлунная ночь.
Всё это было. Дело оставалось за малым: заставить всё это работать не на бумаге, а в реальности.
Лезть сразу в предварительный макет яйца я не собирался и решил сперва опробовать идеи на контрольной пластине. Обычная проба контура на серебряной плашке: центральное гнездо под чёрный камень, кольцо мелких чёрных вокруг, несколько закрученных нитей из прозрачных бриллиантов как имитация хвостов галактики… Словом, маленький прототип.
Замысел был красив. Я придумал его ещё месяц назад и до сих пор им любовался.
Нити стихии воздуха шли по каналам не наружу, а внутрь — спиралью, к одной точке. К центральному камню. Там, в этой точке, они должны были сойтись, сжаться, слиться в одно — и вспыхнуть единым импульсом, который подхватит кольцо мелких чёрных бриллиантов и раскинет по всему яйцу. Точка бесконечной плотности, в которой потоки силы преображаются и становятся едиными.
Сингулярность.
Дверь кабинета приоткрылась — на этот раз без стука. Марья Ивановна внесла поднос с кофейником и тарелкой, от которой шёл пар.
— Александр Васильевич, голубчик, вы с утра опять так ничего и не поели, — объявила она тоном, не предполагающим возражений. — Съешьте весь пирог! С творогом испекла, как вы любите.
— Спасибо, Марья Ивановна, — рассеянно кивнул я. — Чуть позже
